Выстрел

      — Ранение не смертельно, товарищ Коба, — проговорил вошедший в комнату парень, едва отдышавшись.       И весь мир как будто восстал из пепла. Пуля не стала для неё концом — значит она будет жить.       Он бесконечно ненавидел её за то, что полезла в самое пекло. Коба знал: она не может по-другому. Пация всегда стремится к огню и осознаёт свою ошибку только тогда, когда всё вокруг неё уже полыхает. Она к этому привыкла. Пация, вечно находясь под прицелом, больше не знала другой жизни. Не помнила, когда была в последний раз счастлива, будучи в безопасности, не зная необходимости в погоне и патронах.       Она привыкла. Только вот Коба не привык волноваться за кого-то до дрожи в руках. В мыслях, повторяясь, гуляла всего одна картина: Пация, падающая на асфальт, зажимает ладонью рану. В памяти лишь её фраза: «Я не предам Кобу». И горло предательски сжимает в тиски страх и гнусный ужас, когда он стойко отдаёт приказ найти врача в срочном порядке.       В Грузии в действительности было всего два честных человека, и одного из них Коба не был готов потерять.       — Я не предам тебя, Коба, — шептала она, изо всех сил сжимая его ладонь в своей. Её глаза застилала пелена слёз, а дыхание было прерывистым, неровным. Пации отчаянно не хватало воздуха.       — Тише, Пация, тише, — успокоил он её, уверенный в том, что девушке не стоит тратить силы на лишние слова. Всё, что она хотела ему сказать, Коба уже знал.       — Нужно было... — начала она, но закашляла, давясь кровью. — Пристрелить его.       — Молчи, Пация. Успеется ещё с Караморой.       С ним ещё станется. Каразин непременно получит по заслугам, но сначала Коба позаботится о своей спутнице. Убедится, что ей ничего не грозит, а потом выжжет своё имя в его памяти, заставит с ужасом вспоминать тот момент, когда он решил достать оружие из кобуры. Карамора заплатит за выпущенную пулю всем, что у него только есть.       Коба поднялся из-за стола, с трудом заставив себя покинуть общий поток мыслей. Скорым шагом он направился в комнату, где пребывала Пация, последние несколько часов отчаянно боровшаяся со смертью. Он уже видел, как та протягивает его спутнице костлявую руку, утягивая в последний танец, там, на перроне. Наблюдал, как она хватает ртом воздух, и вспоминал их первую встречу. Боевая женщина с разбитым в кровь сердцем, затянувшая петлю на шее, не осознающая ещё ценности своей жизни. Корчащаяся в предсмертной агонии и задыхающаяся, Пация не хотела чьей-то помощи. Она хотела увидеть пред собой лик смерти, способной проводить её к любимому, погибшему ни за что. Всё было ей чуждо, и как бы она не пыталась построить заново свою жизнь, всё рассыпалось в стеклянную крошку в её руках. Пация ещё не знала, что может превратить её в свой щит, свою броню, созданную с помощью боли и потери, закалённую пролитыми слезами и громогласным криком в предрассветной тишине.       Коба помог ей. Он вытащил её из петли, после чего получил в свой адрес множество оскорблений и проклятий, а её бранью укрылся с головой, словно одеялом. Но после он дал ей цель. Вдохнул в неё жизнь, сумел найти в ней смысл, а после преподнёс ей его на серебряном блюде. Кобе больше не довелось увидеть женщину, которую он спас однажды от самоубийства. Перед ним предстала новая Пация, готовая драться насмерть за общее дело, отстреливаться от нападавших в погоне, зализывать собственные раны в тёмных углах, так, чтобы никто о них и прознать не сумел. Но она дышала местью и жила тоже ради неё. Иногда месть и вправду является самым верным лекарством от любой болезни, но Коба видел, как распадается она каждый раз, вспоминая о муже, а потому понимал: месть убивала Пацию изнутри. Она растворяла её серной кислотой внутривенно и уж точно не была ей подругой.       Он помог ей и с этим. Коба направил её ярость и гнев в правильное русло, туда, где ему было бы это на руку. А позже, пусть и прошло много времени, он увидел изменения. Пация наконец начала улыбаться. Смеялась с глупых шуток, ведь ей действительно было смешно, немногим позже стала куда более сговорчивее, а ещё через пару месяцев начала шутить сама, но только в компании Кобы. Она не знала, почему всецело доверилась ему, почему в один момент он сумел стать для неё чем-то большим, чем просто командующим. Он стал для Пации верным другом и товарищем, что в первое время и вовсе не укладывалось у неё в голове, ведь в самом начале их общего пути ей хотелось его собственными же руками задушить, потому что не позволил ей исполнить задуманное.       Совсем немногим позже в их дружбу прорвалась страсть. Обжигающая, нетерпеливая. Такая, какую в здравом уме стоило бы бояться. Но они приняли её с раскрытым сердцем, впустили в свою душу и позволили вести их в нужном темпе по нужному пути. Коба и Пация были безумцами. Они не боялись показывать друг другу своё сумасшествие, ведь знали, что окажутся понятыми. Они предпочитали забыть про весь остальной мир, когда оставались наедине: время, проведённое вместе, было бесценным. Они рвали друг на друге одежду и теряли остатки разума в бесконечных поцелуях; Коба обожал, когда она, поддаваясь безумству, в беспамятстве впивалась ногтями в его спину, пытаясь при этом, прикусив его за плечо, сдерживать рвущиеся наружу стоны; Пация рассыпалась на осколки, когда он осыпал поцелуями её шею, медленно переходя к мочке уха, после чего шептал ей то непристойности, то нежности.       Они не заметили, когда страсть призвала на своё место любовь, а сама отошла на второй план. Та требовала спокойствия и тишины, вкладывала в сознание всё новые и новые истины, раскрывала им глаза на очевидные вещи. Она была для них самым главным и сложным испытанием, ведь лишь любовь могла проверить их. Коба и Пация были безумцами, а связь двух сумасшедших часто бывает ложной, пропитанной только лишь животным влечением. Любовь была призвана, чтобы показать им новую подлинность, указать на прошлые ошибки и заставить их задуматься о природе своих чувств. Она знала: пройдя через уготовленное, безумцы будут счастливы. По-настоящему счастливы друг с другом.       Они полюбили проводить вечера в тишине. Коба разбирался с накопившимися за день письмами и документами, а Пация читала книгу, улегшись в кресле напротив него. За оживлёнными разговорами они коротали ночи, когда сон совсем не шёл, а утро проводили за поцелуями с привкусом кофе на губах.       Они прошли через испытания, уготовленные им любовью. Не без проблем, не без ссор и криков, но прошли. Они обошли даже смерть, вставшую в один момент высокой стеной на их пути. Коба и Пация сумели сохранить друг друга в непрекращающейся бойне, и это было главным.       Дверь со скрипом отворилась — Коба вошёл в комнату. Тихо пройдя вглубь неё, остановился, взглянув на Пацию, находившуюся совсем недавно на краю пропасти, где её уже услужливо поджидала смерть. Коба смотрел и видел своего бойца, подбитого и раненого, едва спасённого. Он смотрел и видел женщину, которая способна выкарабкаться из ада, чтобы послать Караморе ответную пулю.       Глаза у неё были закрыты, но он знал, что Пация не спит. Она проспала всего несколько часов и, Коба был уверен, нуждалась в отдыхе и покое. Движением руки приказав посторонним выйти, он пододвинул стул к её постели и сел рядом. Пация тут же распахнула глаза, застеленные дымкой, и выдавила некое подобие улыбки.       — Ты посмотри, — начал лукаво Коба. — Наобнималась со смертью и улыбается.       — Смерть — родственница адреналина, — на выдохе прошептала она, протянув ему ладонь.       В её голове творился бардак. Мысли перемешивались друг с другом, воспоминания всё никак не могли выстроиться в одну прямую линию. Пация помнила только один отрывок из этой судьбоносной ночи. Отрывок, расставивший всё для неё по местам, показавший истинное лицо человека, которому она готова была довериться.       — Бежим с нами, Пация! — предложил ей Карамора.       Она знала: ему было всё равно на то, отправится она с ними или останется в Тифлисе. Каразин спасал себя самого, готовый запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда, но направленный в его грудь пистолет портил ему всю картину. Он хотел уйти незамеченным настолько, насколько это только было возможно в сложившейся ситуации, и Пация лишь портила его планы.       — Я не предам Кобу, Карамора, — стальная решимость прозвучала в её голосе. — Вам стоит остановиться. Есть вероятность остаться с простреленными коленями.       Ей не хотелось тратить патроны, когда была возможность договориться без лишней крови, но пистолет она всё ещё держала наготове. Пация не знала, что может взбрести в голову Нобелю или Каразину, и какими средствами они обладают. Она была уверена лишь в том, что может положиться только на себя, а помощи сейчас ждать не от кого.       Она не слышала слова Караморы. Всё превратилось для неё в один бесконечный поток шума, когда раздался выстрел, ослепивший Пацию вспышкой резкой, обжигающей боли.       Она не успела даже заметить, как Каразин достал пистолет. Всё произошло в одну секунду, едва ли не стоившей Пации жизни.       Коба без колебаний взял её за руку, некрепко сжав. Только сейчас страх, стянувший спазмами горло, отступил окончательно. Пация, хоть и подбитая, была жива. В привычной манере ведала ему новую правду, о которой он не задумывался ранее. Его Пация, боевая и безумная, выдавливала из себя улыбку через силу и прикрывала глаза, готовая упасть в объятия сна в эту же минуту.       Пация была жива.       — Поспи, — прервал тишину Коба и, поднявшись, подошёл к ней. Склонившись, он оставил поцелуй на её лбу и отошёл к двери. Он остановился, чтобы убедиться в том, что Пация действительно уснула, и едва улыбнулся, услышав тихое, размеренное сопение.       Да, Пация ещё ответит Караморе за тот выстрел. Каразин записал себя в список смертников и вскоре получит свою пулю в ответ. Она поднесёт его смерти на острие своего ножа, как величайший из даров, и будет улыбаться, когда передаст его в руки нескончаемой тьмы.