Выстрел

      — Мы отправляемся в Петербург.       Пация замерла, обращая острый, внимательный взгляд на Кобу, а внутри неё всё будто сжалось, заставляя расправить плечи.       Дождь тарабанил по стеклу и крыше, отбивая чёткий, чистейший ритм. Он взывал к умиротворению и спокойствию, был сродни доброму другу, заявившемуся неожиданно на пороге с криком «Вот он, я!». С ним можно было поделиться своими тайнами или излить ему душу, повеселиться и подурачиться или просто посидеть в тишине, обмениваясь понимающими взглядами. Пация любила дождь, потому что однажды он представил ей другого Кобу. Совсем не такого, каким он показался ей в их самую первую встречу. Он пролил ей правду, каплями воды смывая с её командующего властный, безразличный образ, и показал ей его настоящего.       — Смерть всё к рукам тебя прибрать хочет, — проговорил Коба, в упор смотря на неё. — Сильно задели?       — Ему больше досталось, — усмехнулась Пация, кивком указав на тело позади мужчины.       Проигнорировав пульсирующую боль в плече, она убрала оружие в кобуру. Коба вновь увидел, как смерть утягивает Пацию в последний страстный танец, и подоспел в самый раз, чтобы суметь это предотвратить. А она сделала всё сама. Искусно, как бы ненароком уводила её всё дальше и дальше от себя и обошла её хитростью, заставив вести охоту за своим же хвостом. Кобе оставалось лишь восхититься Пацией, несколькими минутами ранее ещё танцующей на острие ножа.       Они всё стояли молча, смотрели друг на друга, будто немой разговор не имели возможности прервать. А дождь так и лил, скатываясь каплями воды по лицу. Он смывал ужасы этого вечера, кровь с рук Пации и Кобы, и постепенно приоткрывал завесу тайны между ними. Желал заложить сомнения в их сердцах, чтобы поняли наконец, что значат эти переглядки бесконечные, взгляды красноречивые и безмолвные одновременно; те вечера, которые они за разговорами друг с другом проводили, когда сна ни в одном глазу не было; то странное желание увидеться с утра пораньше, не ведая тому причины. Но они просто стояли, и дождь видел, что не двигается ничего в их сердцах, что им не является озарение.       Пация всё смотрела, как скатываются по его щекам капли воды, как стекают они впоследствии с густой бороды. Она и забыла вовсе, что была ранена: сначала боль заглушил триумф победы, а теперь... Коба. За этот вечер он поучаствовал в нескольких перестрелках, но Пация не видела на нём и царапины, отчего, по обыкновению, удивилась его умению всегда выходить сухим из воды. В своей особенной манере Коба походил на зверя, умеющего приспособиться к любым условиям, и это её в нём поражало.       Пация заметила взгляд Кобы, ни на секунду не спадающий с её плеча, и её позабавила эта его заинтересованность: она справлялась и с более серьёзными увечьями, просто никому об этом узнать так и не довелось.       — Это просто царапина, Коба, — улыбнулась она.       — Повезло, — коротко отметил мужчина, оценив ранение Пации на вид. — Могло быть хуже. Разберёмся с этим при первой же возможности, — поправив воротник её блузки, Коба улыбнулся в ответ. — Ты молодец, Пация, — заверил он и пошёл дальше по пустующей улице, кивком указав ей следовать за ним.       Воспоминание теплом отозвалось в груди девушки, но суровая действительность заставила забыть о прелести прошлого. Она знала, по какой причине Коба принял решение отправиться в Петербург, но не ожидала, что всё произойдёт в такой спешке. Ещё недавно Пация сходила с ума от скуки, пребывая на лечении и совершенно не зная, чем себя занять. Перспектива приближающейся погони сладостью оседала на языке, но одновременно с этим казалась далёкой и невозможной: стойкое ощущение, что Каразин уже успел принять все меры, чтобы не быть найденным, не покидало Пацию.       — Необдуманные поступки влекут определённые последствия, особенно если они едва ли не стоят жизни кому-либо из тех, кому я доверяю, — продолжил Коба, встав из-за стола. Он подошёл к окну, повернувшись к Пации спиной и вглядываясь в сверкающую тьму ночного Тифлиса.       В комнате было достаточно темно: лишь слабая лампа служила источником света. Ночь вновь была бессонной, преследовала обоих кошмарами недавно минувших событий. Они вновь коротали её вместе. Коба с упоением наслаждался присутствием Пации, никак не имея сил уложить в голове мысль, что мог её потерять. Она беспокойно повторялась, не находя себе места, тревожила сердце Кобы грубой, противной трелью. Она была такой же неожиданной, как снег в середине лета, и избавиться от неё он мог только тогда, когда видел любимую женщину. Лишь Пация могла бороться с ней, надоедливой и страшащей, ударяющей по сознанию отбойным молотком каждый раз, когда напоминала о себе.       — Доверяешь, и только? — лукаво уточнила Пация, подходя к нему со спины.       Ей нравилось слышать его признания. Коба не кричал о своих чувствах всему миру и не разбрасывался клятвами во всеуслышание, а Пация любила выводить его на открытый разговор. В ход шли различные оружия: от провокации до манипуляции, но, разумеется, в пределах разумного.       — А что, должно быть ещё что-то? — улыбнулся Коба, чувствуя, как девушка обнимает его со спины.       — Даже не знаю. Может, любовь?       — Скучно, по-моему. Но можно оставить, если больше вариантов нет, — со всей серьёзностью ответил он, укладывая ладонь поверх рук Пации. — Я спиной вижу твой взгляд, — проговорил Коба, сделав небольшую паузу.       — Их было два.       — Да, осуждающий и убийственный, — он обернулся и запечатлел поцелуй на её лбу. — Прибереги их для Караморы, любимая.       Пация демонстративно поморщилась при упоминании Каразина, мысленно негодуя из-за того, что Коба приплёл его в столь интимный момент. Ей хотелось разделить его только с ним, не упоминать никого иного даже в разговоре. Сейчас она бесконечно желала только одного: навсегда остаться здесь, в ночном Тифлисе, вместе с Кобой, чтобы слушать, как капли воды бьются о стекло, и подшучивать друг над другом в привычной для них манере.       — Поговорим об этом в Петербурге, — решительно отрезала Пация и, привстав на носочках и уместив руки на его плечах, коротким поцелуем обозначила конец дискуссии.