Выстрел

      Она ему снилась. Всё чаще и чаще, видимо, пытаясь напомнить о том, что сделано, чего не воротишь. Чтобы он вспомнил о её крови на своих руках и ужаснулся от прошедшего по спине мерзкими мурашками холода. Чтобы он никогда не забыл женщину, острым осколком оставшуюся в его памяти, ярким воспоминанием пронзившую его разум.       Он просыпался, давясь сдавленным, затхлым воздухом в давно не проветриваемой квартире, и ночь не была для него спасением. Ночь, так же, как и сны, были напоминанием о выпущенной пуле. И не найдя в себе сил, чтобы уснуть, Карамора поднимался с постели и смотрел на распахнувшееся чёрно-синим покрывалом небо, усыпанное звёздами, всматривался в каждую из них, будто бы мог отыскать в их свечении ответы. Но звёзды с ним не говорили, и ему приходилось вспоминать.       Сны были удушающим захватом на его шее. Образ Пации в них был чётким, словно он смотрел на неё вблизи. Лишь однажды ему приснилось, как она учила его кататься на велосипеде, чтобы быстрее добраться до неохраняемого участка границы. Она улыбалась, когда у него получалось, смеялась, когда он падал и приходилось начинать всё с самого начала, и тогда он понял, как многое потерял на самом деле.       Все остальные сновидения были похожи, но оттого не становилось спокойнее. В каждом из них он лишал её жизни вновь и вновь, а Пация смотрела на него таким диким, озлобленным взглядом, и слёзы скапливались у неё в уголках глаз от острой боли, резко пронзившей её. И каждый раз всё зависело от него. Каждый раз у него был выбор.       И всё же он, переступив через себя, снова признавался в том, что очень хотел бы, чтобы в ту злополучную ночь у него не оказалось пистолета под рукой.       Выедающее в нём плешь чувство вины было подобно медленно распространяющемуся по организму яду. Он жил как прежде: разрабатывал новые планы и усовершенствовал старые идеи, искал новых людей и собирал свою команду по кусочкам из каждого закоулка Петербурга, но не было ни одного человека, которому он смог бы доверить свою боль, при этом не побоявшись быть ею же побеждённым.       Карамора смотрел на мир всё теми же глазами, но краски в нём стали резкими. Они, подобно раскрошенному стеклу, впивались остро, ранили с хирургической точностью и навсегда стали для него напоминанием о том, как быстро может измениться вся жизнь.       Всего из-за одного выстрела.

***

      Петербург не радовал их излишним гостеприимством: погода была адской, сменяясь то проливным дождём, то нетерпящим препятствий на своём пути ветром. Солнце они и вовсе застали лишь единожды по приезде в город. Природа будто негодовала из-за предшествующих событий, не жалуя планы Кобы и Пации.       Вечерело. За окном моросил мелкий дождь, прекращающийся и начинающийся с одинаковой периодичностью, словно действовал по строгому расписанию, а воздухе повис запах пороха. Он горечью въедался под кожу, едва ли не оставляя на ней видимые невооружённым глазом следы. Он услужливо был готов сопроводить Пацию по просьбе Кобы в нужное место и помочь ей нажать на спусковой крючок, если в один момент всё пойдёт кругом и она не будет готова. Он сможет сопроводить её к дому, согреет её душу сладким привкусом мести, а после отступит так, будто и не было его никогда рядом, словно ещё несколькими минутами ранее не он подталкивал её к выстрелу.       Коба наблюдал за Пацией, спокойно устроившейся на полу в спальне. Опершись на спинку дивана, она сидела почти неподвижно и лишь иногда отрывалась от созерцания происходящего за окном только для того, чтобы не промахнуться мимо кружки, стоящей подле неё. Бодрящий кофе вновь стал для неё другом по оружию: он помогал ей оставаться в строю, не выбиваться из общего потока действий и мыслей, и Коба понимал, с чем это связано.       Она всё чаще думала о своей цели. Пация не смела забыть о причине их пребывания в Петербурге: она отдавалась холодной пульсацией в затянувшейся, но не до конца залеченной ране. Мысли о Караморе были ей противны, мысли о мести — наоборот, а вместе они уравновешивали друг друга, становясь для Пации панацеей, лекарством от мучившей её болезни. И для того, чтобы не потерять тянущуюся с перрона Тифлиса нить, она не спускала глаз с происходящего вокруг неё: подмечала каждую деталь и слышала каждое сказанное слово, а укрыть от неё что-либо не представлялось возможным.       Со временем её гнев бы утих, а жажда мести растворилась среди бытия рабочих будней. Но Коба счёл нужным показать ей непреложную истину, позволить ей обнажить клинок смерти и бесконечной злости, чтобы Карамора не думал о вседозволенности своих действий. Заявившись в Тифлисе другом, он покинул его врагом, сумев обратить в свою сторону острие ножа Пации, и теперь не должен уйти, не познав горести последствий.       Коба вошёл в комнату и сел рядом с ней, предварительно отодвинув в сторону кружку с остывшим кофе, и Пация взглянула на него вопрошающе, ошибочно сочтя его движения рваными и резкими.       — Всё закончится сегодня, — проговорил Коба.       Она не сочла нужным отвечать ему и лишь уместила голову на мужском плече, выдыхая тихо, с облегчением. Не только предшествующие события давили на неё тяжким грузом, но и сам Петербург. Этот город не произвёл на Пацию хорошего впечатления, стал для неё гнётом пространства и времени, ловушкой судьбы, в которую она попала будто по случайности. Никогда ей не приходилось давать оценку местам, в которых она побывала, ведь считала это бесполезным настолько, насколько это только возможно, но, очевидно, всё бывает впервые.       — Выше нос, товарищ Пация. Сегодня мы всполошим весь Петербург.

***

      Ожидание мелкими крупицами тока хаотично пробегало по её коже. Каждая прошедшая секунда была дополнительным грузом на весах её тревоги: Пация переживала, что чем дольше находится здесь, в этом Богом позабытом закоулке, тем скорее возрастает вероятность быть застигнутой кем-либо врасплох.       Дождь заливал, не оставляя никому возможности от него упрятаться. Было холодно, но этого Пация не замечала из-за стремительно возрастающего чувства азарта и возрождающегося из пепла, давно не ощутимого адреналина, резким и горячительным потоком заструившимся по её венам. Она не спускала глаз со входа в ресторан, словно Карамора мог уйти незамеченным, стоило ей только повернуть голову.       Ночь была темнее черноты, играя на руку обоим. Хоть в чём-то сегодня они были равны.       У неё в голове не укладывалось, как именно они прошли к тому, что сейчас имеют. Пация помнила переход через границу и уроки езды на велосипеде, душевные разговоры под водку и такое странное ощущение, возникшее в груди, будто знала она Каразина уже лет сто, побывала с ним и в пире, и в мире, словно была готова ему довериться. И как бы часто она не прокручивала в голове всю цепочку событий, начавшуюся ещё за границей, ей сложно было вообразить, как круто может повернуться жизнь всего из-за одного выстрела.       Найти таинственного гостя среди творящегося вокруг бедлама было несложно: Карамора нашёл убежище в самой тихой части здания, там, где шум и гам не могли бы стать для него помехой.       — Ты настолько отчаялся, что пьёшь в одиночестве? — насмешливо проговорила Пация, проходя в небольшую, плохо освещённую комнату. Не спрашивая дозволения, она села напротив него, пододвигая к себе гранёный стакан.       — Не ожидал, что могу рассчитывать на чьё-то внимание, — недолго думая, Каразин налил ей водки, не дожидаясь просьбы. Он совсем не ожидал возыметь компанию в виде Пации этим вечером, но не стал бы отрицать, что приятно обрадовался её появлению на пороге комнаты.       — Ты горюешь по кому-то, — безапелляционно сказала она, не притронувшись к спиртному. — Не отнекивайся. Я вижу по твоим глазам.       Он промолчал, не найдя слов для ответа. Алина не планировала покидать его мысли, прочно обосновавшись в самых подкорках его разума. Ему хотелось избавиться от той поедающей боли, что яд вживляет внутривенно, но он не знал, как искоренить её, такую нежную, родную, из своего сердца. Да и был не уверен, что вообще этого хотел.       — Я тоже прошла через это, — произнесла она значительно тише немногим позже. — Моего мужа убили на мирной демонстрации, — Пация сделала несколько глотков, поморщившись. — Знаешь, кто бы ни был причиной твоего горя... — она замолчала, будто в попытке что-то вспомнить, и спокойная, тёплая улыбка расцвела на её лице. — Всё проходит. Со временем, через боль, но ничто не вечно, Петя. Скорбь тоже.       Карамора слушал Пацию, не смея перебивать или перечить. Он не хотел доказывать ей, что такая скорбь не пройдёт, не оставит его в одиночестве доживать свой век. Она была стеклом в его горле и пулей в его груди, звоном невообразимой боли отражаясь от граней хрустальных бокалов. Он не знал, как утихомирить её, не знал, как с ней бороться. Но всё же он слушал Пацию с теплившейся в сердце надеждой на лучший исход, пытаясь поверить в то, что однажды её слова и впрямь смогут стать правдой.       Той же ночью Карамора позарился на её жизнь. Эти события ярким контрастом вставали в её воспоминаниях, будто происходили в двух разных Вселенных, не имея возможности пересечься друг с другом. И всё же горькая действительность возвращала с небес на землю, снимая с глаз пепельно-розовую пелену фантазий.       Сначала вдруг появившийся образ Каразина показался призрачным, фантомным и незначительным, словно кто-то иной вышагивал у дверей ресторана размеренной походкой. Момент осознания не заставил себя ждать: он явился яркой вспышкой среди ночной тьмы, озарил своим светом всё вокруг, а потом вновь потух, ударяясь о кирпичные стены. Пация, вновь убедившись, что так и осталась незамеченной, направила на него пистолет.       Ей хотелось ответить ему за каждый даром пропавший день, проведённый в тишине четырёх стен; за каждый приём медикаментов, притупляющий её чувства и реакции; за себя, готовую довериться и открыться человеку, не способному оценить это по достоинству.       Когда Пация нажала на спусковой крючок, момент показался вечностью. Пуля рассекла не только воздух, но и время, расслоив его на тысячи элементов, не способных более собраться воедино, и весь мир замер, чтобы расслышать её оглушительный свист.       Она попала. Пация увидела воочию, как Карамора падает навзничь, а когда услышала крики случайных прохожих, то поняла, что нет времени лицезреть на разворачивающуюся на глазах десятков людей трагедию, сотворённую её же руками.       Пация ушла так же быстро, как и пришла. Не осталось и следа её пребывания в тёмном закоулке между домами. В мыслях будто прошёл ураган, сметя всё, что было, со своих мест, но её это не волновало.       Она вернула ему его пулю — вот, что было главным.