Мы побелили солнце

Вот как! Видишь - не меньше чумы губит любовь людей; коли посчитать - не меньше... Что я говорила? О Польше... Да, там я сыграла свою последнюю игру. Встретила одного шляхтича... Вот был красив! Как черт. Я же стара уж была, эх, стара! Было ли мне четыре десятка лет? Пожалуй, что и было... Дорого он мне стал... да. Он хотел сразу так себе взять меня, но я не далась. Я не была никогда рабой, ничьей. Мы поспорили с ним... Я даже, - помню, - дурнела от этого. Долго это тянулось... Я взяла свое: он на коленях упрашивал меня... Но только взял, как уж и бросил. Тогда поняла я, что стала стара... Ох, это было мне не сладко! Вот уж не сладко!.. Я ведь любила его, этого черта... Но он был тут, близко, и я все-таки любовалась им. А как вот ушел он биться с вами, русскими, тошно стало мне. Ломала я себя, но не могла сломать... И решила поехать за ним. Он около Варшавы был, в лесу. Но когда я приехала, то узнала, что уж побили их ваши... и что он в плену, недалеко в деревне. "Значит, - подумала я, - не увижу уже его больше!". А видеть хотелось. Ну, стала стараться увидать... Нищей оделась, хромой, и пошла, завязав лицо, в ту деревню, где был он. Везде казаки и солдаты... дорого мне стоило быть там! Узнала я, где поляки сидят, и вижу, что трудно попасть туда. А нужно мне это было. И вот ночью подползла я к тому месту, где они были. Ползу по огороду между гряд и вижу: часовой стоит на моей дороге... Ну, что же мне? Встала я с земли и пошла на него. Ни ножа у меня нет, ничего, кроме рук да языка. Жалею, что не взяла ножа. Ох, как долго говорила я ему! Шел дождь и мочил нас. Ветер выл и ревел, и толкал меня то в спину, то в грудь. Я стояла и качалась перед этим каменным солдатом... А он все говорил: "Нет!". И каждый раз, как я слышала его холодное слово, еще жарче во мне вспыхивало желание видеть того, Аркадэка... И вот я упала на землю перед ним и, охватив его колени, все упрашивая его горячими словами, свалила солдата на землю. Он упал в грязь. Тогда я быстро повернула его лицом к земле и придавила его голову в лужу, чтоб он не кричал. Он не кричал, а только все барахтался, стараясь сбросить меня с своей спины. Я же обеими руками втискивала его голову глубже в грязь. Он и задохнулся... Тогда я бросилась к амбару, где пели поляки. "Аркадэк!.." - шептала я в щели стен. Мы ушли из деревни и долго молча шли лесом. Быстро так шли. Аркадэк держал меня за руку, и его рука была горяча и дрожала. О!.. Мне так хорошо было с ним, пока он молчал. Последние это были минуты - хорошие минуты моей жадной жизни. М. Горький *** Кажется, все налаживалось. Во-первых, февраль с самого начала встретил меня палящим солнцем и сахарно-липким снегом. Я мог уже без очков бегать во дворе, как припадочный, швырять снежками в Игоря и лепить сиськастую курицу. Богдан Трофимыч, глядя на нас, говорил, что мы с Игорем ровесники. И когда я видел силуэт Богдана Трофимыча в окне, но при этом лежал в сугробе и пытался сбросить краснощекого Игоря - на сто процентов соглашался. Во-вторых, я познакомился с родителями Игоря. По скайпу, правда. Ну и что, что у матери не работала камера - зато я слышал ее голос и уже успел получить звание "приятного парня". Кто знает, под каким предлогом Игорь собирался увезти меня в Севастополь, но приняли меня заранее хорошо. В-третьих, у меня появилась цель, и я к ней шел. Господи, как же меня, оказывается, привлекала юриспруденция! Административное право, уголовное право... Я взбудораженно изучал сборники, уже выбрал Крымский университет - тот, в котором учился Игорь. Посмотрел фотки нашей с Игорем будущей квартиры, вечерами разговаривал с ним и придумывал комикс... Не то чтобы я перестал тосковать по Лазарю. Но будущего у меня с ним не было, и я это осознал. Да и, в общем-то, прав находиться у него я не имел. Не выучился бы, престижную профессию не нашел... так и пили бы мы вместе пиво и курили "Астру" изо дня в день. Может, и вытащил бы его из пропасти, но провалился бы в эту пропасть сам. Но по-прежнему скучал. И по-прежнему перебирал наши теплые воспоминания, как фотографии, которые я никогда не выкурю. Уже скоро возвращается с курорта мать. Отъезд мой близится со скоростью света. И ничего, казалось, не могло его отложить. Сегодня утром Игорь дал мне только одно поручение. Сгонять в магазин и купить мороженое в форме Маяковского и Мерлин Монро. Последние дни выдались особенно жаркими - наши с Игорем организмы синхронно желали мороженого и снежной ванны. - У вас есть мороженое с Маяковским? Я приучался ходить без темных очков. Но в город вышел без них впервые. И понял: не могу выдерживать чужой взгляд, потому что привык хранить эмоции в глазах за стеклянной черной стеной. - С кем? Кассирша упорно пялится на меня. Будто чувствует мою неловкость и пользуется ею! Особенное отвращение ощущаю, вдохнув запах малиновых духов. Или мне снова кажется? - С Ма-я-ков-ским! Со вкусом клюквы и водки! - А говорил, что не пьешь. Взлетаю подстреленным воробушком. Рывком оборачиваюсь. Таращусь секунд десять - и в восторге воплю: - О! И ты тут?! - Тут, - бесцеремонно потеснив меня, Лазарь ставит несколько бутылок "Балтики" на прилавок. - Я рядом живу. Если не заметил. - Совпало! - какой-то детский порыв призывает меня скакать на месте, но я вовремя сдерживаюсь. - Здесь морожка продается, которую Игорь любит! - С водкой? Название? - Названия не помню, но там Маяка рожа! - Херня. Опершись на прилавок, Лазарь сгибается. Внимательно меня оглядывает. На нем синяя олимпийка, перчатки и шарф. Верно, продавщица и впрямь была здесь новенькая, потому что не знала никакого мороженого с Маяком и на Лазаря смотрела, вытаращив глаза. А он, кажется, гость здесь частый. - Снова пьянствовать будешь? - я тут же бросаюсь сгружать все бутылки в пакет. - Все так же заказов нет? Обожаю его улыбку. Наверное, сегодня мне слишком хорошо, и под солнцем, как под Охапкиным косячком, хочется совершать подвиги и творить добро! - Появился один, - Лазарь принимает у меня пакеты. Плечом толкает дверь. Я иду за ним. - Да ладно? Когда? - Вчера. Свадьбу снимать. Экономят, все скромно. Я им про судимость не стал говорить. Он бредет куда-то в сторону детской площадки. Грузно падает на радужную скамеечку, раскрывает пакет и достает пиво. - Стаканов нет? - кивает на бутылку. - Откуда? - Значит, будем, как алкаши. - Да я вообще-то... - Ну да. У тебя Маяковский. Поджав губы, я котенком запрыгиваю к Лазарю. Тяну носом воздух, улыбаюсь от знакомого духа "Астры", сажусь по-турецки и достаю еще одну бутылку из пакета. - Откроешь? - тычу ей под нос Лазарю. - Рук нет? - Не-а. Ты большой и сильный, открой? Я позволял быть с ним таким, потому что ему это нравилось. Я позволял себе быть серьезным, когда нужно. Я умел его поддерживать и воодушевлять. Но самое обидное, что, несмотря на все мои доводы и рассуждения о будущем, с появлением Лазаря я больше не хотел в Севастополь. Не хотел в престижный университет имени Вернадского. А хотел пить с Лазарем пиво на детской площадке, строить бизнес и отгонять от него Охапку. Когда пиво мне наконец открывают, я отпиваю его с горла, смакую горечь и чуть взбалтываю бутылку. Сразу не особо, но сам привкус... что-то в нем есть. - Уезжаешь? - хрипит Лазарь в сторону. - Скорее всего. Мать не против, Игорь тоже, даже его родители нормально ко мне отнеслись. - Молодец. Вали нахер с этого болота. - Что насчет тебя? Ты же не будешь и дальше изо дня в день напиваться и бродить от магаза до дома? Хлебнув пива, Лазарь ставит бутылку на лавочку, вытаскивает из пакета сигареты и вскрывает пачку. Бедный... курит только купленные, пока Охапка не добрался. - Как на пороховой бочке живешь, - вздыхаю. - Ну когда ты уже скажешь ментам, что племянник хочет тебя подставить, поэтому постоянно... - Ты сам себя слышишь? - Что слышу?! Ты сам все видишь! Пыхнув дымом, Лазарь смотрит на меня исподлобья. Фыркаю, делаю очередной глоток и запускаю подошвы в растаявший сахар. Запрокидываю голову. Жмурюсь от солнца. Жмурюсь - и пьянею. И от "Балтики", и от запаха талого снега, и от трещания воробьев, и дурманящих Лазаревских сигарет. - А домой чего не идешь? - спрашиваю. Чавкаю подошвами по месиву из снега, воды и грязи. Лазарь выпускает дым в мою сторону. Выразительно смотрит на меня, чуть думает - и вполголоса интересуется: - Очки уже не носишь? - Отвыкаю. - Солнце разглядываешь. - Оно сегодня белое, - почесываю запястья. Ерзаю, чуть не сталкиваю бутылку. - Оно всегда белое. - Нет. Обычно оно желтое и прям глаза режет, а сегодня такое теплое. Ласковое, что ли? Нежное, полувесеннее. - Тучи идут. Кирдык твоему солнцу. - Но тучи же вечно стоять не будут? И они пройдут. - Может, ночью только. Там уже никакого света. - Как это? А луна со звездами? - Че твоя луна... Ярче солнца светить уже не будет. - Мне хватит, чтоб дорогу разглядеть и не убиться. - Иногда ты меня поражаешь, - и снова редкая Лазаревская улыбка, мерцающая в тумане острого дымка. - Иногда я сам себя поражаю. Хочется добавить: "А особенно сейчас, когда снова хочу к тебе". Но Лазарь самым неожиданным образом меня опережает: - Ко мне заглянуть не думаешь? - Сейчас? - Сейчас мне некогда. Потом. Перед Крымом. - Я... конечно! - и моя непоседливая коленка снова проносится в опасной близости с бутылкой. - Я ж думал, что тебя задолбал! - С чего? - Не знаю, тормошу тебя, ты не привык. - Мне нравится. И я выдыхаю. Может... все-таки... Не обидится ли Игорь? Не буду ли я жалеть? Конечно, буду - упустил такой шанс жить в Севастополе и учиться в престижном вузе! Не сломается ли моя жизнь рядом с Лазарем? Конечно, сломается! - А Костя? Все еще к тебе лезет? - пытаюсь коснуться его руки, но Лазарь, вздрогнув, отстраняется. Не позволяет. Не позволяет трогать даже в перчатках. Сразу нервничает и начинает тереть шею, будто избавляясь от моего неосуществившегося прикосновения. Задевает шарф, тормошит его, вынуждает сползти. И одержимо скребет неяркие засосы на шее. Меня как током ударяет. Толкнув коленкой злосчастную бутылку, я дергаю шарф. Один раз, другой, пока не стаскиваю его с запятнанной порочными клеймами шеи. Лазарь моментально вцепляется мне в запястье, но поздно. Шарф летит в грязный снег. Я - вырываю руку и шарахаюсь. Бутылка - хрустит под подошвой осколками. - Когда?! - успеваю только выдавить, ведь даже голос на какие-то секунды меня покидает. А Лазарь из снега достает шарф. Мокрый, грязный - он затягивает его на шее петлей. Грязь стекает вниз ручьями - черная кровь его черной души. - Я думал, ты умный! - кричу, плевав на всех прохожих. - А ты... стоило только тебя оставить! Лазарь мучительно жмурится. Не докурив сигарету, он одержимо сминает ее, швыряет в снег и запрокидывает голову. Но солнца и вправду уже нет. Небо заволакивают тучи. - Почему?! Почему, Лазарь?! - Я устал. И вся напряженность, вся болезненная мука выходят из него с этой парой слов. С одним облегченным выдохом. С одним глубоким глотком пива. - Ты устал?! Что ты устал?! Ты жить устал?! - Бороться. - Он тебя насиловал? - я вскипаю. - Нет. Дал покурить. - Зачем? Заче-е-ем?! - сжимаю свои волосы. - Ты же не настолько тупой! - Мне есть, что терять? - как устало он трет переносицу! - Меня банально все достало. - Тебе и раньше не было, что терять! Что-то изменилось? - Было. Легко задевает меня взглядом и отворачивается. А я уже все понимаю. Упав коленями в грязь, я сжимаю свою шею и вою: - Как... как, ка-а-ак?! Как эта глиста так легко смогла сломать тебя? Как ты мог так легко ему сдаться?! Как?! - Я правда не помню, что было после той сигареты. - А как принимал ее из Костиных рук, ты помнишь?! - Как принимал - помню. - Идиот! - загребаю в ладонь снег и швыряю его в Лазаря. - Теперь же... теперь все! Конец! - Теперь - что? О, я бы сказал ему, что! Я бы так ему все выложил! Вбил в его тупую неверующую башку, что же теперь! К сожалению - или к счастью? - нам помешали. Но когда я увидел, кто помешал - кажется, без шуток на несколько секунд умер. - Гражданин, - с легкой, язвительной, типично обвиняющей насмешкой окликает Лазаря мужчина в далеко не гражданской форме. Таким тоном обычно объявляют приговор карикатурно злые менты, по-мушиному потирая лапки и злорадно хихикая над чьим-нибудь нарушением. Уже?.. Лазарь лениво оборачиваются, а я вскакиваю, уже намереваясь его защищать. - На детской площадке выпиваем? Лазарь сплевывает. На меня старательно не смотрит, да и понятно: не хочет, чтобы за распитие спиртного в неположенном месте привлекли и дитятку Данечку. Утомленно глянув на мента, Лазарь сопит: - От...бись. - Что-что? - злорадность в ментовском тоне умножается натрое. - А вы знаете такую статью, как распитие алкоголя на общественных территориях? Попрошу представиться. - Это мой дядя, - я подхожу к Лазарю и тяну его за край олимпийки. - Я уже забираю его! - Я тоже, - кривится в ухмылке мент. - Вот пусть твой дядя для установления личности прокатится со мной в отдельчик, мы составим протокольчик, потом он выплатит штрафчик... - От...бись, я сказал. - Вот-вот, и я об этом! Оскорбление человека при исполнении карается... Так и запишем: нецензурно выражается на представителя охраны порядка. Сурово просопев, я цепляюсь за Лазаревское плечо. Может, и к лучшему оно, что его сейчас на время заберут - я пока с Охапкой разобраться успею. - Мне что, силком вас тащить? - мурлычет мент. - Че тебе надо, а? Че ты лезешь ко мне? - Сержант Мерцалов. Бесплатное такси, если хотите, отвезем и увезем, а еще за пару матов и бесплатное временное жилье предоставим! Чудно, правда? Соглашайтесь! Такое предложение - раз в жизни! А не тот ли это Мерцалов, что в одном отделе с Богдан Трофимычем работает? Он много Игорю про коллегу рассказывал. Раздражался, что парень неопытный, ему лишь бы кого штрафануть. Верно, Лазарю туго придется... но отчего-то в этот момент мне ситуация казалась правильной. С Охапкой мне нужно разобраться без него. Потому что чувствую я: одним пряником без кнута с ним не совладать. - На, - Лазарь вкладывает мне в одну руку отливающий желтым ключ, а в другую - пакет с гремящими бутылками. - Домой занесешь. Косте отдай, там его конфеты любимые. - Конфеты? Лазарь! - Ты тоже от...бись. Учить меня не надо, - поправляет шарф. - За Костей только пригляди, если на пятнадцать закроют. Матери его звякни. Номер в книжке найдешь. Ира зовут. Безвольно опускаю ключ. В ступоре нахожусь пару секунд. А затем - срываюсь и, взбивая ногами снежный сахар, мчусь к самой любимой своей пятиэтажке в самом опасном районе с самой нечистой историей. Бутылки, конфеты - все в пакете становится хрустящей кашей, и под конец я просто швыряю его в ближайший сугроб на радость бомжам. И когда стремительно взбираюсь по лестнице, отпираю квартиру, бешено влетаю в прокуренную прихожую... Никого не нахожу. Сбрасываю ботинки. На всякий случай зову Охапку. Прохожу на кухню, но вижу только стол с изрезанной клеенкой и фотоаппарат в центре. На плите - тарелка со слипшимися макаронами. Наврал, видать, Костя - готовить Лазаря Эмиль так и не научил. Захожу в зал. На пол в углу брошена куртка. Диван расправлен. Иду к нему, выискивая на замше возможные следы. На ковер пролита вода, промокли все носки. Но диван чист. Я останавливаюсь посреди комнаты. Носки противно прилипают к ступням. Тихо выругиваюсь, падаю на диван и стаскиваю их. А под носком вижу собственную окровавленную пятку. И, приглядевшись к ковру, понимаю: не водой он залит. Кровью. И именно эта кровь хлюпает под ногами. Именно ею и пропитались все мои носки. Да и в угол, оказывается, брошена не куртка. В углу лежит человек. Человек в этой самой куртке. Хреновое у меня из-за вечных темных очков стало зрение. Знаете, в фильмах часто показывают, как нашедшие труп люди начинают визжать, блевать, рыдать - или убиваться. Неважно, родственника ли, незнакомого ли - реакция всегда одна. Ты будешь смеяться над смертью, гиперболизировать ее или принижать, украшать подробностями и играть на зрелищность. Все меняется, когда ты сталкиваешься с нею лицом к лицу. И только тогда понимаешь, что весь привычный по экранам ужас, все слезы и крики - просто песчинка по сравнению с парализующей, замораживающей пустотой. Вот он, человек. Вот он, и я его знаю. Вот он, впереди меня - и одновременно никого со мной в одной комнате нет. И думаю я первые секунды только об одном: зря я выкинул в сугроб его любимые конфеты. А знаете, что самое страшное? Ничего ведь не меняется. Со смертью не заканчивается книга и не взрывается вселенная. Тикают часы, камера на кухонном столе пищит о заряженной батарее. Советский холодильник начинает дребезжать, за окном громко выругивается какой-то прохожий. Я отхожу; открываю окно, чтобы выветрить запах еще свежей крови. И только когда смотрю в карие глаза, которые ни разу за все время не моргнули - срываюсь на панический крик. Что делать?! Все в тумане. Я начинаю метаться. Ищу следы, которые могли бы подставить Лазаря. Но в панике ни на чем сконцентрироваться не могу и следов не вижу. Я словно в инсульте - каждая вещь кажется мне знакомой, но ни одну я не узнаю, ни за одну не могу зацепиться. Захлебываясь в слезах, ношусь из комнаты в комнату, сдавливаю горло. Не получается даже вздохнуть, поэтому от нехватки кислорода я бросаюсь на пол и начинаю неистово глотать воздух. Как меня учила бабушка концентрироваться в таких случаях?! Назови пять предметов, которые можешь увидеть? Но я ничего не вижу! Стол? Стул... окно... Еще? Розетка, камера... Отлично! Теперь четыре предмета, которых можешь коснуться... Лежу на кухонном полу, часто-часто дышу в ладони. Не сразу, но дыхание начинает замедляться, голова не кружится так сильно, я уже могу что-то видеть и называть. Отлично! У меня получается! Проходит достаточно времени, прежде чем я беру себя в руки и додумываюсь метнуться к камере. С последним видео ко мне почти возвращается холодный разум. Охапка специально подстроил так, что запись будто включает Лазарь. Ему нужно было подстраховаться - на случай, если экспертизу проводить не станут. И все складывается! Дядя изнасиловал племянника, снял домашнее порно и поставил камеру на зарядку. Откуда ж он мог подумать, что племянник покончит с собой? И как безупречно легла в сценарий Охапки пара минут вымученного, грубого секса. И выплюнутая в конце фраза: "Получил свое, сука?". Видео удаляю. Правда, почему-то вспоминаю Игоря и прикидываю, реальна ли возможность восстановить удаленные файлы? Не знаю. Поэтому разбиваю камеру об уголок стола, швыряю ее о стену и наконец выбрасываю осколки в мусоропровод. Что дальше? Следы! Кидаюсь к дивану, приглядываюсь к каштановой обивке и - действительно замечаю подтеки! Улика ли это против Лазаря или просто пролитый когда-то йогурт - не волнует, я старательно утираю следы рукавом свитера. Видно? Все равно видно! А что делать тогда? А на Косте? Замораживаю сам в себе страх. Замораживаю и рвотные позывы - от запаха и разрезанной лезвием шеи. - Специально не стал в ванной, да? Чтоб следы не стерлись? Я был бы рад, если б Костя ответил. Я был бы рад, если б мне ответил хоть кто-то! Скоро я пойму, что в этой панике наделал кучу ошибок, но сейчас... Меня всего трясет. И мне, наверное, стоило бы позвонить в полицию. Любой здравомыслящий человек позвонил бы в полицию. Любой здравомыслящий человек не стал бы разбивать камеру. Любой здравомыслящий человек додумался б не оставлять следов. Но я - не здравомыслящий. Я - милосердный. И я звоню Игорю. - Приезжай к Лазарю, - немигающе уставившись в стену, говорю в трубку. Рука сжимает телефон до беления костяшек. - Здесь труп. Костя вскрылся. Полицию не вызывай. Если б я не устал удивляться, то удивился бы, что Игорь не задавал лишних вопросов. Не причитал и, чего я больше всего боялся - не травил свои глупые шутки. Тот Игорь, который, как я думал, законсервировался где-то в нулевых, сейчас повел себя как настоящий мужчина. И все то время, пока ехал Игорь, я бродил из комнаты в комнату, рвал на голове волосы и молился. Вот только не богу, а сержанту Мерцалову, который так кстати забрал Лазаря и тем самым обеспечил ему алиби. Все это время - и когда я рассматривал тело, и когда каждые две секунды выглядывал в окно в ожидании Игоря, и когда, увидев его наконец, взмокшими руками открывал ему замок - все казалось мне нереальным. Я уже понял: никакого хладнокровия у меня нет и не было. Оцепенение от страха? Было. Шок? Тоже был. Хладнокровие? И в помине нет. По крайней мере, будь я действительно хладнокровным, я бы не вжался мокрым лицом в шею Игоря и нечленораздельно бы кричать не начал. - Он специально это сделал! Игорь! Он специально! Он спланировал это, он уже все знал! Он специально не стал резаться в ванной, чтобы не стереть следы водой! Я не ждал, что с появлением Игоря тело Охапки мгновенно улетучится, ковер высохнет, с дивана исчезнут пятна, да и вообще все волшебным образом переместится на день в прошлое - туда, где Лазарь еще не принял Костиной сигареты. Животное желание, чтобы меня хлестнули по щеке и велели успокоиться, было сильнее желания чуда. - Ты не вызвал полицию? - икаю, уцепившись колючкой за футболку Игоря, пока он идет в зал. - Аккуратней! Здесь пол мокрый... не трогай тут ничего... - А ты? Ты - трогал? - Я попытался замести следы. - Следы? - Нельзя, чтобы Лазаря посадили! Охапка все сделал ради этого! Игорь спокоен, но после моих слов в отвращении кривится. Отвращения не вызывает ни кислый запах. Ни чавкающий ковер. Ни рана на Костиной шее - но слова о невиновности Лазаря. - Когда он это сделал? - Игорь склоняется над телом. - Кажется, сегодня. Подождал, пока Лазарь уйдет... конфеты! - Чего? - Специально заказал купить любимые конфеты! Лазарь ушел в магазин, мы на площадке выпили... - А сейчас он где? Ты хоть соображаешь, что если он сейчас войдет и увидит тебя возле трупа... - Не войдет, его задержали. Он на детской площадке пил. - Алиби... - Да нет! Охапка подстроил все, будто Лазарь побудил его совершить суицид, но не убил! Паника сменяется всхлипами и мелкой дрожью. - А ты, Данко? Что именно ты трогал? Что именно я трогал? - Я не помню! - Ты не помнишь? - Я ничего не помню! Я не думал в этот момент! Я испугался! Разбил камеру... - Какую? - Камеру Лазаря, там видео... там как Охапка и он... - Ты даун? - Лазаря посадят из-за него! - Ты соображаешь, что теперь посадят тебя?! Нахрена ты трогал улики? Нахрена ты сюда приперся, нахрена?! - Лазарь... - Тебе, сука, всех жалко! Всех, кроме тебя самого! Сядешь вместо своего зэка, красота! У него алиби будет, а у тебя - хрен! Ввалился в квартиру, все перерыл, уничтожил улику... Дебил! И происходит то, чего я так ждал - он отвешивает мне легкие пощечины. Они классно действуют - я прихожу в себя сразу. И даже рациональные мысли мгновенно возвращаются. И, оттолкнув Игоря, я твердо заявляю: - Нужно очистить его от следов спермы. - Еще и задницу будешь ему мыть? Ну давай, екарный Касперский. Удачи. - Спину. Я смотрел видео. Следы - на спине. Он специально надел просторную майку и сидел в момент разрезания артерии на коленях. Чтобы следы случайно не стерлись. Я решительно встаю, но Игорь железной хваткой вцепляется в мое запястье. - Сядь, - неожиданно резким тоном командует он. - Я должен!.. - Сядь на место! И даже к нему не подходи! - Что нам делать? - Вызвать ментов, Данко. - Нет! - Да. Будет хуже, если не вызовем. - Подожди! - я взвизгиваю и снова дергаюсь, но Игорь держит меня крепко. - Сначала я должен замести все следы! Чтобы на Лазаря вообще не подумали! - Научись печься о собственной шкуре! Научись хоть немного быть эгоистом, Данко! Зверюг-ментов показывают только в сериалах по НТВ, а настоящие - грамотные, и если ты не убивал - они это докажут. Вон, Бодяга тому подтверждение! Успокойся. Все нормально будет. У зэка успокоительные есть? Тебе выпить надо. Пойдем со мной, хорошо? На кухню. Я в полицию позвоню. Бодяга если что поможет. И тебя оправдают, и зэка. Только добром тебя прошу - в руках себя держи. Он действительно уводит меня на кухню. Сажает на стул. Я начинаю икать, а он дает мне сперва стакан воды, а потом - бутылек корвалола. Советует вдыхать и выдыхать по пять секунд, а сам плечом зажимает телефон и просит полицию выехать на труп. Я глотаю успокоительные, дрожа ситцевым платочком на ветру. Тикают часы, мы сидим с Игорем на кухне. Ждем полицию - нам велели дождаться. Вроде и знаем, что в одной квартире с трупом, а вроде и не верится. Мне кажется, я сейчас свалюсь без сознания. Или усну от передоза успокоительных. Скорей бы кончился этот день. - А зачем ему было подставлять Лазаря? - спрашивает вдруг Игорь. - Долго рассказывать. - И все-таки? - Потому что он Эмиля убил. - А убил зачем? - Охапку спасал. Эмиль от наркоты стал совсем конченым. Да и, кажется, этим убийством отомстил за все свои мучения. - Ментам это расскажешь. - И про любовь Лазаря с Эмилем? И про изнасилование? - голова кружится. От стресса и успокоительных клонит в сон. - Это ж ты все начал. Не ты конкретно, но группа твоя... да и ты тоже. В большей степени. - Почему в большей? - Потому что Эмиль на тебя равнялся. Как на старшего брата. Игорь тут же пытается крикнуть что-то в ответ. Как он любил спорить и ненавидел признавать вину! Вон, выпрямился уже, открыл было рот и выдал бы что-то вроде "Да он равнялся на всех" или "Я не виноват, что он за мной повторял!". Выдал бы - если б квартиру не пронзил дверной звонок. - Вот и полицаи, - все его возмущение вырывается в один тяжелый выдох. - Открой им. - Почему я? Игорь уводит взгляд. Я - сжав губы, предполагаю: - Потому что больше подозрений падет на того, кто ближе к трупу? - Открывай уже, гений. Я не хочу открывать. Я не знаю, что говорить. Я не знаю, чем кормить их: правдой, полуправдой или ложью? От первой пострадает Лазарь. От последней - я. От полуправды рискуем получить сполна мы оба. Мы оба получим и в том случае, если я буду молчать. Так что пусть говорит Игорь. И открыть должен был он. Лязгнуть замком, снять цепочку и попятиться - он. - О. Ты еще тут? Упершись спиной в стену, я судорожно сглатываю. В руки. Возьми себя в руки. И убери, черт возьми, дрожь из своего голоса! - Тебя же арестовали... - И че? - Лазарь со смешком вешает олимпийку. Пропахший незнакомым запахом свежего дерева, как обычно пахнет новая мебель, он особенно сильно здесь выделялся. - Помариновали и отпустили. Штраф только сказали выплатить. Хорошо, что ты тут. Ключ свой тебе отдал, а Костян, если б уперся куда, хер бы открыл. А чем так воняет? Молчу. И молюсь, чтобы Игорь не вышел. - Ты пиво донес? - подозрительно у меня спрашивает. - Конфеты Косте отдал? Или он уже к шалаве убежал? Нервничая, заламываю пальцы. Начинаю их кусать, а взгляда не отвожу от Лазаря. Опьяневшее под успокоительными сердце вмиг трезвеет и начинает разгонять кровь с удвоенной быстротой. - Э, - Лазарь пытается отвести меня с пути. - Че, широкий? Че на пути встал? Отойди давай. Да чем воняет, етить твою?.. Он все пытался пройти, а я все загораживал ему путь. Он все отталкивал меня, а я все цеплялся за него мокрыми руками. Он начинал чувствовать неладное, а я обнимал его все сильнее и крепче, чтобы это неладное почуял он как можно позже. Ни капли я не боялся его гнева, но не желал смотреть, как треснет его сердце и сломается воля. Не желал смотреть, как опустятся его руки и, самое страшное, - помрачнеет медовый взгляд. Не желал. - Стой, - выходит из кухни Игорь, вытянув вперед ладонь и чуть оттянув меня от Лазаря. - И ты здесь? - ревет Лазарь. - Стой! Минуту постой и успокойся! Да куда... нет! - теперь уже Игорь встает в проходе. - Выдохни, я тебя прошу! Игорю нечем было задержать Лазаря. Не было у него ни железных мускулов, ни формы полицейского, ни пистолета. Но он все стоял и все уговаривал успокоиться. Тогда Лазарь оттолкнул его и ввалился в кухню, а из нее - в зал. И остановился. Мы уже ничего сделать не могли. Но Игорь все-таки прижимал меня к себе, уводя все дальше от Лазаря. Я не противился, да и слышал, каким тяжелым стало дыхание больной овчарки. Пес встал - ошарашенный, убитый, - он стоял, покачиваясь, и тихо рычал от непонимания. Затем - растерянно подошел к трупу любимого хозяина. Склонился. Обнюхал, осмотрел. Перебирал лапками возле тела, безмолвно вопрошая: неужели и вправду умер? Я был счастлив, что не видел его глаз, иначе жалостливо затявкал бы в унисон, куснув спасительную руку Игоря. Лазарь долго стоял возле тела. Его короткое собачье дыхание особенно гулко разносилось в тишине квартиры. Непонимающе он взглянул на пропитанный кровью ковер, словно лишь это могло его сейчас удивить. Клацнул зубами, изумленно выдохнул и - сорвался. В сторону полетел сперва стул. За ним - второй, третий. Выдергиваются из петель с мясом и летят в нашу с Игорем сторону занавески. Слетает с дивана плед, вдребезги бьются редкие горшки с засохшими цветами, рассыпается дождем осколков пепельница. Он превращается в зверя. Рычит, лает, пытается вырваться из вольера, свирепеет и бросается на все подряд. Круша и ломая каждое, на что наткнется взгляд, он не видит даже выхода. Он метается по комнате, будто попав в дьявольскую ловушку; он синеет, в лае пускает пену, трясется и, кажется, сам пугается своих действий. Его тело ему не подчиняется - об этом кричит брошенный мне мимолетный взгляд: "Помоги выпутаться из мелодии крысолова"! О, как я хотел помочь - но Игорь вцепился мне в плечи со всей силы и уводил от зала все дальше. Вырваться у меня получается лишь тогда, когда Лазарь в приступе бешенства бросается к лезвию Кости. И я вырываюсь. Не думая о том, что Лазарь может напасть на нас. Не думая о том, что попытается убить себя. А только о том, что на лезвии останутся его отпечатки. - Успокойся! - я бросаюсь на него со спины, крепко обняв и скрепив руки. - Перестань! Хватит! Лазарь! Он содрогается от боли, которую доставила непривычная ему нежность, и вдруг - воет. По-собачьи пронзительно и со смиренным спокойствием. Дернувшись в конвульсии, падает коленями на пол, одержимо содрогается и разносит жалобный собачий плач по всей квартире. И так тоскливо, так мучительно шарит по груди в поисках чего-то, что панихида по Косте превращается в тявкающий скулеж. - Лазь... - мяукаю, сплетя меж собой пальцы. И совсем по-котячьи бодаю его лбом в плечо. Рывок - и я внезапно оказываюсь на полу. Сверху меня придавливает грузное Лазаревское тело, а невдалеке серебристой кометой мелькает занесенное надо мной лезвие. Игорь - успевает. Не знаю, откуда у моего сисистера такая решительность, ловкость и сила, но он кидается на Лазаря пантерой. Ему удается в секунду выбить лезвие и прижать "этого зэка" к окровавленному ковру. Да так прижать, что тот смиреет. И, кажется, уже в состоянии понимать речь. - Але, мужик! - кричит Игорь упрямо. - Неясно сказали?! Успокойся! Вскарабкиваюсь с пола и пячусь к стене. Неосознанно прижимаю руки к своему горлу. Сглатываю. - Все мы тут понимаем, как тебе херово! Хочешь, валерьяночки накапаю? Посидишь, поплачешь - но на Данко кидаться чтобы не смел! - Не кричи, - сиплю я, обвивая ослабшее горло ладонями. - Нельзя на него сейчас орать, он не в себе. - Он о тебе беспокоился! Слышь, ты, страдалец! Он только о тебе тут и думал, как бы зэка его любимого на нары не кинули! Все улики тут ради тебя заметал, шкурой рисковал! Слышишь ты меня или нет, маргинала кусок?! - Слышу, - вдруг спокойно отзывается Лазарь. - Пусти. - Отпускаю! Но держи дистанцию! - Я тебе не псина. Ты меня не дрессируй. - Тебя только в вольере держать! - Игорь встает, но тут же прикрывает меня собой. - Чтоб мирных людей не разорвал! - Мирные люди Костю не тронули бы. - А Данко, по-твоему, тронул?! - А по-твоему - нет? Игорь аж задыхается. Задыхаюсь даже я. Вот сейчас становится по-настоящему обидно. Да, может, он говорит это в сердцах. Может, действительно не в себе - но всаживает мне в спину немаленький такой нож. - Когда я успел бы тронуть его, если в это время пиво пил вместе с тобой? - изгибаю бровь и на какое-то время забываю о деликатности. Глаза Лазаря свирепо вспыхивают и он снова делает ко мне шаг, но Игорь тут же вытягивает ладонь. Господи... Пока Лазарь себя контролирует, но он же на грани! Вот-вот сорвется! - Что ты говорил о суициде? - леденящим душу взглядом Лазарь смотрит на меня. - Это Костя мне говорил! - Что ты говорил о суициде? - Ты же не веришь мне! Ты никогда мне не верил! Я пытался рассказать тебе про план! Я же предупреждал, чтобы ты его не трогал! - Что ты говорил о суициде? - Оставь ты ребенка в покое, - не выдерживает Игорь. - Хватит искать виноватого. В том, что он вскрылся, виноват только он и его дурость. - Емельян. - Эмиль? - губы Игоря кривятся в улыбке. - Да он тоже не виноват. Не в ту компаху попал, его там и подпортили. Я резко оборачиваюсь к Игорю. - Кто тебе сказал? - Лазарь выпрямляется и неторопливо складывает на груди руки. - А че, прямым участником событий я быть не могу? Кидайся на меня! Ищешь крайнего? Так на меня кидайся! Не на пацаненка, который просто случайно не в том месте и не в то время очутился, а на того, кто напрямую... - Игорь! - я взвизгиваю. - Че ты несешь?! - Да то и несу! Это ж я все начал. Не я конкретно, а группа... да и я тоже. В большей степени. Потому что Эмиль на меня равнялся. Как на старшего брата. Меня добивает даже не признание, а то, что он полностью повторяет мои же слова. Измученный, выпотрошенный последними событиями, я могу только медленно осесть на колени, сжать свои волосы и выдохнуть: - Деби-и-ил... А через секунду - в дверь звонит полиция. Лазарь продолжает немигающе пялиться Игорю в глаза.