Часть 1
5 апреля 2022 г., 23:49
Тихую городскую улицу лелеял тусклый свет фонарей с отвратительными грязными и пыльными стёклами. Он обволакивал каждый участок тротуаров, плохо покрашенных оград и редких деревьев. Полнейший мрак покоился, наверное, лишь в самых потаённых щелях и далёких загородных местностях, лишенных людского внимания. Привычная суета стихла ещё несколько часов назад, и сейчас из всех возможных звуков можно было отметить лишь гул моторов машин, изредка колесящих по огромной паутине дорог, и многоголосый шелест листьев, терзаемых едва ощутимым прохладным ветром. Всё, абсолютно всё почти погрузилось в сладкую пучину ночи, и шагающий по улице человек явно в эту идилию не вписывался. Каблуки его аккуратных ботинок ритмично стучали по асфальту, вроде как, настукивая свой особый, никому неизвестный мотив. Белую, подобно снегу, челку игриво треплет ветер, нагло швыряя её в глаза парня, но тот упорно идёт к своему месту назначения, всё поглядывая на наручные часы. Стрелки на часах объявили 23:37, заставляя его взволнованно охнуть и ускорить шаг. Он опаздывает.
Ной определенно любил ночь. Его до приятного жжения в груди привлекали тишина, пустота и дрёма окружающего мира. Ему нравилось, когда вокруг не было ни души и мысли без каких-либо препятствий копошились в голове, погружая в какую-то по-особому родную прострацию, в которой хозяин только он.
А ещё приближение ночи сулило скорую встречу с Ванитасом.
Они встречались больше года, но, знаете, Архивист до сих пор не понимает, в какой момент их дружба переросла в то, что было на данный момент. Он не помнит, когда стал с нетерпением ждать конца рабочего дня, когда на кресле в комнате, на всякий случай, появились запасные подушка и одеяло, когда начал чаще проверять личные сообщения и звонки. Они не признавались друг другу. Даже чего-то похожего и в помине не было. Просто как-то в головах появилась воображаемая галочка под таким же воображаемым пунктом «отношения». Просто Ной стал слишком жаден до прикосновений Ванитаса, до его присутствия и внимания, в то время как сам Ванитас не мог понять, что в этом «святоше» его привлекает. Но он точно солжет, если скажет, что это имеет значение.
Архивист буквально жить не мог без прогулок и посещений различных городских достопримечательностей. И если встречу назначал он, то это были музеи, театры, невероятно уютные кафе и галереи. Иногда они выбирались в другие города, и всё начиналось по новой. Если же Ванитас желал видеть Ноя, то всегда был краток.
— В парке у старого дуба в 23:40.
Время и место всегда были одинаковые. Как бы Архивист не пытался таскать его по всем местам, он не любил людей и шум.
Но позднее время прогулок было не единственной их особенностью. Ной всегда приходил вовремя, изредка опаздывая. Опирался спиной о старый древесный ствол и смотрел в небо, ожидая пока до ушей донесутся тихие шаги и наконец появится сам Ванитас. Только вот приходил он всегда с задержкой. В полночь. Непонятно, что это была за игра, правила которой никто никогда не обсуждал, но устраивала она обоих.
А вот и он. Лёгок на помине. Ной уже давно добрался до места встречи с небольшим опозданием в три минуты, терпеливо дождался полночи и теперь смотрел, как «полуночник», так он прозвал его у себя в голове, подходил всё ближе.
Ванитас никогда не говорил первым. Он дожидался, когда Архивист подготовит себя к диалогу и наконец поприветствует. Как сейчас.
— Привет, — разглядывает, как впервые. Его буквально сводят с ума глубокие голубые глаза, в которых поблёскивают тусклые лучи фонарей и яркий лунный свет, фирменная улыбка, что всем казалась ехидной и только Ною умиротворенной. Подстать прекрасным тёмно-синий волосам чёрное пальто с блестящими пуговицами и высоко поднятым воротником, в котором Ванитас привык прятать замёрзший нос.
Мерзлявый. Такой невероятный.
Он лишь кивает и протягивает свою руку в черной, как пальто, перчатке вперёд, видя как неуверенно и осторожно Ной тянет свою в белой. Они переплетают пальцы, и Архивист прижимает чужую руку в своей груди. Прямо к сердцу. Ванитас как-то восторженно вздыхает. Ной так осторожен с ним… Словно одно неверное движение, и он рассыпается на миллионы, нет, миллиарды осколков. Это заставляет душу трепетать, и он никогда не думал, что сможет ощутить нечто подобное.
— Идём? — спрашивает вполголоса, и Ной, выплывая из совершенно бесполезных раздумий ойкает, виновато почесывая затылок. Кивает, и его мягко тянут за собой, и он повинуется, не отрывая от Ванитаса глаз.
Он начинает говорить, стоит им пройти шагов десять. Жалуется на отвратительного коллегу, который вечно строит козни, или на непутёвого новичка-баристу, который слишком долго делал ему кофе утром. Он смешно дует губы, и Ной не может сдержаться. Смеётся. Громко так, от всей души. Получает локтем в бок, но не замолкает. Рассерженный Ванитас довольно милое зрелище, если вглядеться. А потом они просто бродят по парку в полной тишине. Ной крепче сжимает чужую руку и широко улыбается. Когда рядом Ванитас, так легко. Особенно, когда он голову опустит к чужому плечу поближе.
Финальная точка их прогулки — лавочка на самом краю парка. Ной забирается на неё с ногами, а Ванитас устраивается между ними. Позволяет себе положить голову на чужую грудь. Ему нравилось, а иногда было просто необходимо слушать сердцебиение Архивиста, чтобы лишний раз успокоиться и остановиться на мысли, что всё у них хорошо. Ной же кладёт голову на тёмную макушку и замечает, с какой ненавистью Ванитас смотрит на ближайшее дерево. Свет фонаря хорошо освещал нацарапанное сердце с надписью «К + Л навсегда» внутри.
— Вот уроды, — ругается. Не нравится ему такое творчество.
— Дерево моё испортили.
— Твоё? — непонимающе уточняет Ной.
— Нравилось оно мне. А эти «К» и «Л» всё испортили.
Ну, в какой-то степени он прав. Это их место. Они тут впервые поцеловались, а теперь кто-то всю атмосферу испортил. А может…
— Ты хочешь, чтобы мы сделали нечто похожее? — Архивист улыбается, потому что уже знает ответ. На него устремляет взор пара голубых глаз.
— Нет, — тут же отворачивается, потому что сейчас не может поддерживать зрительный контакт. Отвечает как можно твёрже и безразличное, но Ной прекрасно чувствует ложь.
— Врёшь, — констатирует неоспоримый факт. Ванитас, кажется, не то рычит, не то шипит и отвечает не сразу.
— Не люблю я такие сопли. Нет никакого «навсегда». Никто никогда ничего не знает наперёд. Такие штуки быстро теряют значение.
Улыбка сползает с лица Архивиста, и он подмечает, что разговор зашёл немного не туда. Но раз начали…
Он дожидается, пока его спутника смутит молчание, и он повернётся. А потом спрашивает с таким серьёзным лицом, что Ванитас поёжился.
— У нас тоже нет «навсегда»? Всё это тоже потеряет значение?
Ванитасу тоже не нравится настрой разговора. Всё у всех не вечно, всё кончается, всё теряет значение и важность. И чувства, и слова, и поступки и даже такие сопливые нежности.
Но только не у них. У них навсегда. Каким бы реалистом он не был, это не сможет оспорить даже у себя в голове. Это выше его сил и желаний, их сил и желаний.
Но Ванитас не стал рассыпаться в приторно-сладких, слезливых речах. Просто по-удобнее устроился на чужой груди и пробубнил:
— Да. Я хочу нацарапать такое же сердце. «Н + В навсегда».
И Ной всё понимает. Всё кончается, всё теряет значение, но не у них. У них навсегда.
Взор его поднимается к небу, и лиловые глаза загораются неподдельным интересом. Он тормошит Ванитаса, который, видимо, решил подремать, пригревшись у него в объятиях, и указывает пальцем на звёзды.
— Смотри! Малая медведица! — восклицает так восторженно, будто бы увидел не простецкое созвездие, а, как минимум, единорога. А Ванитас, честно говоря, даже не рассмотрел.
— Нет там ничего.
— Ну как же, есть! Полярную звезду видишь? — Архивист слишком проникся идеей показать созвездие.
— Допустим, — скучаюше проурчал Ванитас, зевая.
— Вот влево идёт «ручка». А рядом ещё четыре звезды — «ковш». Видишь?
— Вижу, вижу, — Ванитас наконец разглядел то, о чём ему говорили. Небо и правда было довольно красивым, но Ванитас никогда не обращал на него особого внимания. Ну небо и небо, звезды как звезды, ничего необычного.
— А чуть выше и правее — Кассиопея. Оно ещё на «W» или «М» похоже. Это уже, с какой стороны посмотришь. А за малой медведицей ещё и созвездие дракона.
— Дракона точно не вижу, — Ванитасу явно было лень в небе что-то рассматривать, но послушать, что с таким рвением рассказывал Ной можно было. Архивист не умолкал. Говорил о звёздах и созвездиях, всё что знал, всё ещё водя пальцем по воздуху. Ванитас уже в который раз убеждается, что голос у Ноя приятный. А ещё то, что он такой большой ребенок.
— Ты будто звёзд никогда не видел, — он запрокидывает голову и снова ловит взгляд чужих глаз, в которых вместе с интересом плескались нежность и доброта. Одним взглядом он вживлял это в Ванитаса. Ничего подобного тот в жизни не ощущал. И это так волшебно, что Ванитас даже на мгновение не верит в реальность событий. Но лишь на миг.
— Я с детства любил не спать ночами и смотреть на небо. Мне ещё за это прилетало, — Архивист усмехается, вспоминая о своём детстве. — Всегда хотелось смотреть на них в приятной компании. Однако, не получалось как-то. Найти приятного душе человека оказалось сложнее, чем я думал.
Ванитас удивлялся тому, что понимая это, Ной всё ещё не разочаровался в людях и в этом мире. И ещё, они оба скрыли факт того, что одновременно подумали об одной даме.
— А с тобой, звёзды ещё прекраснее, чем есть на самом деле. Я нашел того самого человека. — Архивист от переизбытка чувств касается губами чужой макушки и крепче обнимает. Ему, как никому другому, известно, насколько сильно покраснело лицо Ванитаса, и он продолжает. Говорит то, что должен был сказать ещё более года назад.
— Я люблю тебя, Ванитас.
И сердце замирает на миг. Это, казалось бы, всегда было понятно, Ной никогда не давал в этом сомневаться, но…он так сказал это. Аж дыхание на миг перебило. Дурак Архивист. Дурак, дурак, дурак! Хотя, кто знал, что его так смущает слово «люблю».
— Просто хотел сказать. Просто, чтобы ты знал.
Ну, точно дурак.
— Я и так это знал, мог бы и не говорить.
— А я хотел.
И смеётся. Непонятно почему, но смеётся. И Ванитас вслед за ним. Потому что им хорошо. Разве, не повод для радости? Ещё какой. И когда Ванитас разворачивается к Ною лицом, то задаёт вопрос:
— Мы с тобой практиковали поцелуи под звёздами, что кажутся тебе ещё более прекрасными, чем есть на самом деле?
Архивист на полном серьёзе задумывается, и знал бы он, как его хотят ударить. Имеет ли значение ответ на вопрос, который был задан в качестве намёка? Точно нет.
— Придурок, — коротко бросает Ванитас, хватая Ноя за щёки. — Придурок, — выдыхает прямо в губы. Целует. Сбивает чужие мысли с толку. Чувствует, как сжимается кольцо объятий на талии. Чувствует, что не готов уйти от него. Не готов вернуться в свою пустую и холодную квартиру. Не готов заставлять их ждать ещё дольше.
— Ной, как насчёт того, чтобы съехаться?
