Зависть

Вечером мы с Максом решили пересмотреть последнюю сагу «Сумерек» — «Рассвет». Меня всегда безумно волновало и будоражило начало, где героиня преображается в вампира, обретая неуязвимость, силу, а с так же — гамму новых невероятных ощущений. Перерожденная. Я бы хотела стать вампиром, иметь все эти сверхспособности и чувства. Ничего не бояться. Увы, я всего лишь слабый человек, а сказки остаются сказками. Во время фильма я перекидывалась репликами с Максом, но скорее на автоматизме. До фильма мы тоже разговаривали — тоже на автоматизме. Я улыбаюсь, моргаю, двигаюсь. Я имитирую эмоции, но внутри меня зияет раздирающая бездна. Я боюсь однажды утром обнаружить, что бездна поглотила меня изнутри, и я проснулась зомби. Тоже мертвечина, но без всяких сверхспособностей. Просто тупое существование. Я боюсь утратить последние свои эмоции в жизни без Зои. Мне нельзя их потерять. Наконец свет погас. В темноте я снова думала о Зое (я не могу перестать думать о ней). Я боюсь и переживаю, что она больше не напишет. Несколько раз после кафе я писала ей сама. Она читала, но ничего не отвечала. Ни строчки. Я слишком слаба, чтобы сделать что-то еще, а задолбать ее смсками и оказаться в черном списке тоже не хочется. — Рим… Римусик. — Макс ластится сзади, сбито дыша мне на ухо. Я чувствую, как прижимается его горячая плоть через ткани. — Мура. Мурочка… Давай чуть-чуть, а? — Ты же знаешь, нельзя. Я же терплю, и ты терпи. Иначе никаких ночевок. — я слегка поворачиваюсь, убирая с себя его настырные руки, которые будто сами не знают, что творят, обнимающие и водящие по моей талии и бедрам на каком-то пограничном состоянии. Вглядываюсь в темноте. Хотя лицо черным-черно, но света и не нужно, чтобы понимать, какие у него глаза. — Мур, я жду, жду. Сколько надо, буду ждать… Ты только потрогай меня. — призывно просит Макс. Как же мне знакомо его состояние. Я приподнимаюсь и вскоре оказываюсь сверху. Он лежит на спине подо мной. Начинаю задирать его футболку. Соски да и все тело у парней, как я выяснила, не такие уж малочувствительные, как принято думать. Или просто Макс у меня такой? Мне нравится держать его в напряжении (долго). Хоть здесь я могу управлять. Когда я трогаю и держу, слегка сжимая, его самую чувствительную часть, он уже почти готов, и через пару минут мы будем вместе хлопотать с салфетками по кровати. Еще через минуту мы уже лежим в темноте в обнимку. — Когда же это дурацкое венчание? — выдыхает Макс мне в волосы. — Не могу дождаться, когда мы станем одной плотью. — Может, завтра что-то скажут на обеде. — бормочу я без особого интереса. Я снова механистична. Мы встали около десяти часов утра, отоспавшись. Софья Степановна вряд ли догадывалась, что именно происходит между нами по ночам, но знала, что что-то происходит. Приподнятое настроение ее сына говорило само за себя, и ее это радовало. А меня радовала ее радость. Это приводило меня в то же приподнятое настроение, как у них. Иногда я задумывалась, не радует ли меня радость матери больше, чем ночной процесс с ее сыном? Возможно, я совсем лесбиянка. В двенадцати дня мы все вместе направились ко мне домой, где нас ждал обед. Такие обеды — вроде полного семейного собрания (включающие Макса и Софью Степановну) проходили ежемесячно. Как не удивительно, мои родители не жмотились на стол, обставляя без шика, но самым лучшим. Возможно, так они отплачивали, что я периодически ем в доме жениха, не принося туда денег. * У порога за закрытой дверью нас встречала парадная тишина семейного идиллия. — А вот и вы! Добро пожаловать, Софьюшка. Дети. — отец открыл в наглаженной своей праздничной рубашке. Сейчас начнется. Шоу лицемерия. Перед Софьей Степановной мы (наша семья) были не мы, а резко становились кем-то другими. Особенно любящими, добрыми и во всем примечательными (отец с матерью из кожи вон лезли, чтобы выдумать себе еще большую примечательность и интересность). Семейная идиллия показывалась во всем, начиная с того, что маму отец называл исключительно Ларисочкой, Ларочкой, Лариком (не дурой и даже не Ларкой), а заканчивая тем, что меня исключительно пытались продать как идеальную жену. Как я замечательно готовлю, какая умница-затейница, как меня ценят. Будто Софья Степановна давно не в курсе, как я готовлю и прочее. Меня два с половиной года продавали, продавали. И словно не в силах остановиться, продолжали продавать. — Свадьба переносилась уже восемь раз, но на девятый все должно получиться. — заявил отец. — Батюшка Афанасий сказал, — отец почтительно опустил глаза вниз при слове батюшка, — что девять — сильная цифра. И в связи с этим будет хорошо назначить следующую дату венчания на девятое число девятого месяца, то есть сентября. С божьей помощью и при Его благословении на этот раз все должно пройти удачно. — Хорошо. Девятое сентября. — сказала Софья. Она вроде как привыкла на все уже говорить хорошо. — У нас же ничего такого в сентябре? — вопросительно обернулась к сыну. — Не! Ничего такого. — тут же подтвердил Макс. Отец приподнял наливку в хрустальном бокальчике, довольно курьезно смотрящемся в его широких пальцах. — Дай-то вам Бог, дети, жить так же, как мы с Ларочкой, душа в душу! Да не дай бог! Я чуть ложку не надкусила. Вот сейчас я вообще не поняла, он все еще в роли, или реально так считал? — Как же вам повезло, что вы встретили друг друга, и не придется идти неприкаянными скитальцами по жизни, как было у нас до встречи с родимушкой. Ближе к четырем часам пополудни отец отвел Макса на кухню (само застолье проходило в зале, которая по совместительству служила спальней для моих родителей). Очередное духовное просветительство крестника. — Закон божий…! — громогласно и взбудораженно вещал отец, будто словил паркинсона, и его трясло от силы собственной мысли (или не собственной). — это Свет и Счастье! Все должны жить по Закону, а кто не живет — обречен блуждать во тьмах! — несомненно одной тьмы было бы не достаточно, обязательно множество. Я не знаю, где его так нагрело. То ли наливка перестояла, то ли еще что. Возможно, это была интоксикация от слишком ровного и сладкого общения. Теперь ему требовалась разрядка — хотя бы в такой форме. Макса стоило выручать, да и не терпелось слинять на день рождения сокурсницы Наташи. Туда так же была приглашена Нелли. И вроде никого из нас не отменяли, несмотря на контры. * Расцеловав именинницу и вручив скромный подарок, я прошла в ее сопровождении в комнату, где в полном разгаре царило пиршество с пивом, пиццей, роллами и приглушенным музоном. Видимо, родаков из семейной хаты Натаха сплавила, но решила соблюсти студенческий стиль. Наверное я ожидала чего-то подобного (что и произошло): — Ты че, блин, шутишь?! — Нелли поднялась со своего места. — ОНА тут что делает?! Я с ней тусить не собираюсь! — Так, давайте успокоимся. Мы все знаем, что вы в ссоре, хотя не понимаем, почему… — начала Наташа. Она двинула долгий спич про все былое на свете и закончила тем, что это ее день рождения, и ей решать, кто здесь будет находиться (ну в общем правильно). — Да пофиг. — буркнула Нелли. — Диссер-то выкатывать зачем? Ты бы так к экзаменам готовилась. — Дружили ж не разлей вода! Вы ж с первого класса вместе или откуда там. — настаивала Наташа. — Экзамены мы как-нибудь сдадим! А вот вам надо перестать херней маяться. — Ключевое слово как-нибудь. — сострил кто-то, и раздались смешки. — Ох, выеби меня, выеби меня, птица счастья завтрашнего дня. — скороговоркой напел еще чей-то тоненький голосок. — Кто еще боится идти к Ведяшкину?! — названа фамилия пугающего препода. По всему складывалось, ритмично забили на нашу с Нелли дружбу большой болт (вместе с как-нибудь), а больше занимали насущные процессы. Кто-то засмеялся (истерия), но пуще занервничали. Все знали, что Ведяшкин гонял до девятых кругов пересдач (всего лишь зачет), и многие заранее готовились идти на второй круг. — Давайте без трауров, у Наташки же днюха. — напомнили с зевотой со стороны подоконника. — Ведяшкин — твердяшкин! — закатила глаза Нелли с видом чирлидерши. — Просто мужик с очками. Что вы с него шуганые, как десять негритят? Хотя десять негритят были вроде как из фильма, мне почему-то вспомнилась ненавистная литература и все те предметы, по которым приходилось идеально учиться (потому что я должна была быть лучшей — мы же соревновались с Нел). Вот зачем мне знать географию стран, в которые я никогда не попаду? Или мировую историю, которая пылью покрылась? Или про пестики и тычинки, если цветы просто цветут? И что мне до чувака с махинациями по мертвым душам? Крепостное право давно отменили (и поросло оно мхом). Зачем мне психология капитанской дочки? Или бедной Лизы? Тягостно и горько, но бед, что ли, мало? Или знать, как умирал Андрей Болконский? Куда мне все это? Как оно помогло бы мне, когда я восхищенно и с болью смотрела на свою яркую подругу, которой все в жизни было дано (а мне ничего)? Ощущать, как щекочут щеку ее кудряшки, когда она шепчет на ухо типа: «Смотри-смотри, Давыдов опять корчится, типа подготовился, а сам даже в вопрос не вкуривает. Вот умора, я манала» Будто в подтверждение училка вздыхающе: «Давыдов, можете убирать ваш покер фейс. И так понятно, что вы ничего не знаете». У Нелли ехидные искорки в глазах, словно и это тоже она сказала (она мыслит по-взрослому). Или ее ободряющее: «Все будет заебантес! Не ссы» И нервно дергалось сердце, какая же она классная, ни на кого не похожая (я никогда такой не буду, мне не дотянуться). Вот где важное, вот где — психология! * Забрав свою початую бутылку пива, Нелли удалилась на балкон. Она никого не позвала с собой, и никто не приплелся в след. Кроме меня. Это был хороший шанс для разговора наедине. На балконе были два низких удобных кресла из натянутой на изгибающиеся прутья сетчатой ткани, размещенные напротив друг друга. Посередке имелся журнальный столик с пепельницей. Все очень красиво. Но Нелли почему-то стоя курила в приоткрытое окно, отхлебывая пиво и вывешивая бутылку наружу. Она не обернулась, пока я располагалась в кресле. — Как ты? — выждав время, спросила я. Нелли вздрогнула на звук голоса. По ходу не понимала, что я здесь. — Норм. — Что нового? — Нового? — Нелли обернулась. Я разве сказала что-то удивительного? — Думаю книгу писать. — Ого. Круто. — Да, я знаю. Буду писать про учительницу и ученицу. Это будет бомбический шедевр, все охуеют. — озвучила свой план Нелли и добавила: — Вообще не воспринимаю книги, в которых нет секса. Зачем их воспринимать? — Смотри, Ведяшкину это не скажи. Нел проигнорила мой юмор. — Да кому нужны эти Толстые и Пушкины? Секс — вот я понимаю, литература! — А ты не боишься? — Кого? Ведяшкина? Вот еще. Я умная, он мне за так зачет поставит. — Я имела в виду писать. Это же сложно. — Да то же, что говорить, только в буквах. — усмехнулась Нелли. — Что ты, я не могу, везде сложность находишь. — Библиотеки стоило назвать писаные говорульки. — охотно поддержала я и твердо намерилась: — Я тоже напишу книгу! Если она может, то и я могу. Однако мы выросли, и все стало сложнее и запутаннее, чем обсуждение нелепости какого-нибудь Давыдова. Нелли пренебрежительно фыркнула. Взгляд у нее был не добрый: — Да я не сомневаюсь, кто будет твоя учительница, и что бы она делала! Стегала бы указкой до слез по заднице, а ты бы послушно терлась клитором о подставленный кончик все той же ее указки. Или тебя бы вызывали к доске, и ты такая на трясущихся ножках: ой, ай, блин, опять пизду намочила, потрогайте меня кто-нибудь. — Да пошла ты. — я покраснела, и кажется, доходило до кончиков ушей. — Я сделаю главной героиней одну кудрявую светловолосую стервозу, и она будет постоянно чушь какую-нибудь нести. — Ах так? — Нелли проискрила угрожающим взглядом. — А я сделаю главной героиней одну противную занозу брюнетку, которой будут постоянно затыкать рот кляпом! И иметь во все дыры мощным страпоном. Не то что писюн у ее женишка. Она будет дрожать и сводить бедра только от вида этой махины. Но ее быстро приструнят разводить их в стороны! — А я напишу, что у кудряшковой стервозы любимый цвет РОЗОВЫЙ! — я знала, как Нелли нереально бесилась от клише тупых блондинок в розовом. — И она вообще будет отдаваться на первую ночь знакомства. И никаких женишков, потому что такую… — я не договорила, Нелли прервала: — Ой-ой, напугала! Я напишу, что прицепят прищепки на грудь, нет, не только на грудь, на пизду еще. А она такая: ой, ай, ай-я девственница, как мне больно, не входите, пожалуйста, Зоя Витальевна. Сама при этом будет растекаться, как озеро Байкал, тугая сука. У меня сдавали нервы уже две недели, и теперь они сдали. — Нел… Я даже не могла произнести хватит. Слезы рекой заструились из глаз. Накопленные переживания о том, что я больше не нужна Зое, поразили глубоко внутри, а подруга меня добила. Не знаю, что послужило триггером. Может, ее последние слова? Или какая-то странная слишком ранящая радость, что я впервые услышала отчество Зои? Или то, что Нелли говорила и знала вещи, чего не знала я? Почему мы не проходили это в школе? Нет, я что-то отдаленно слышала про прищепки, но это всегда казалось мистичным, нежизненным. А то, как Нелли говорила сейчас — слишком близко: даже если не взаправду, но слишком реально. И она вряд ли стеснялась с Зоей в своих удовольствиях. И Анжелика вряд ли стесняется? Я же и в переписке была деревянная, с трудом научилась связывать два слова, чтобы хоть что-то отвечать возбуждающее. Мне было даже проще снять трусы, чем говорить или показывать как-то еще. Не удивительно, что Нелли была лучшей, и ее трахнули сразу. И они могли делать разные вещи и штуки, о которых я боялась даже помыслить. Как только Зоя терпела со мной и давно не потеряла интерес? Нелли знала столь многое и была аппетитна для траха. Я снова завидовала, оглядывая миловидное личико, полные губы, хорошую фигуру своей бывшей подруги. Представляя, как ее шлепают руки (от которых я сходила с ума), или как ей крепят прищепки на соски, и Зоины глаза (от которых я сходила с ума) становятся заинтересованы, мне хотелось если не убить, то сильно навредить ей. Это была дилемма: Нелли была мне нужна хотя бы потому что откуда я смогу услышать такую информацию? Боже, о чем я только думаю? Как я вообще такое думаю?! У меня было полное смешение чувств и смешение мыслей. Я пыталась выкинуть, вырвать из своего больного мозга парты, веревки, указки, прищепки и прочую дрянную ересь (Нелли специально все это говорила и обманула меня, я уверена!). Однако мой мозг (на то он и больной) не так-то просто готов был расстаться с полученной пищей, тянул все обратно, возвращая на места. И какая к черту разница во всем этом, если Зое я по-прежнему не нужна? Нелли несколько оторопело смотрела на мое состояние, и потом догадалась: — Она ушла, да? — … — все еще плача и не в силах говорить, я закивала. — И как объяснила? — мягче, но с упором поинтересовалась Нел. — Она хотела… хотела, чтобы я бросила Макса. — всхлипывая, поясняла я. — Но Макс… это же Макс!.. Не хотела… — я снова всхлипывала, — трахать меня, пока я… от него… — я отерла рукой по носу (скоро сопли потекут, вот уж озеро Байкал), — не уйду… А без траха… это ж нет… будущего… никакого!… — мне наконец не хватило воздуха, дотянув до последнего слова, я замолкла. — Да, для меня она тоже придумала объяснение. — поделилась Нелли, присаживаясь напротив и беря мои руки в свои. — Такое, блять, убедительное и логичное!.. — донеслось с самоедской злобой. — Какое? — кажется, я знала, какое. — Ерунда. Не важно. — Нелли пожимала мои руки в своих теплых пальцах и заглядывала мне в лицо, заплаканное и опухшее от слез (я чувствовала себя не комфортно). — Важно то, что ты не должна от уходить Макса. То есть если ты захочешь, то уходи, но не для нее. — уточнила Нел. — Не верь ей. Помнишь, когда-то ты мне это сказала? Зря я тебя не послушала. Не верь ей. Когда ты уйдешь от Макса, она немного поиграет, а потом найдет следующую причину, чтобы от тебя отказаться. Вот уж не зря: я была очень рада, что Нел никогда меня не слушала, ведь это снимало с меня ответственность за их разрыв. Внимательно глядя в мои глаза (порывающиеся сбежать), Нелли наклонилась ко мне и сказала: — Ты заметила, что мы тут самые красивые? Мы всегда будем самые красивые. Мне не хотелось говорить о свойствах тела меняться. Нелли приблизила свое лицо и прислонила свои табачные мягко-сладкие губы к припухшим от слез моим, начиная медленный поцелуй. То ли я ничего не чувствовала к Нелли, то ли была слишком отягчена и опустошена своим мрачным состоянием. Но стоило мне подумать о губах Зои, меня как жгутом стянуло внизу живота. Или я временно утратила свою жажду к Нелли, пока весь мой больной мозг занимала одна рыжая ведьма? Заметив, что я не отвечаю на поцелуй, Нелли отстранилась. — Это просто так. — забормотала она. — Ты для меня ничего не значишь. — Как мило. — проговорила я. Ко мне вдруг вернулась способность к человеческой речи, а не вытью примата. — Я имела в виду как девушка. — Ну не как мужчина. — С кем бы ты еще так поговорила по душам? — Ты намекаешь, что мы подруги? — с нотками легкого флирта поддела я. — С Максом так точно бы не поговорила. Он бы не понял про девушек и мужчин. Нелли слабо улыбнулась. По-дружески, что ли. — Знаешь, я ведь когда-то так сильно хотела твоего поцелуя. — пробило меня нежностью. Мне уже было все равно, что она подумает обо мне, но это наверное приятно услышать. — Ну тогда, когда ты призналась, что тебя волнуют девушки. — И поэтому ты тут же завопила, что тебя уж точно волнуют только мужчины, а конкретно — твой парень Макс?! — Так ты же до этого сказала, что намерена искать девушку в клубе. — напомнила я. — Но это не важно, ведь я для тебя ничего не значу. Нелли постукивала пальцами по бутылке, стоявшей перед ней на столике. Подруга все еще была несколько наклонена в мою сторону. — Пойдем покатаемся? — предложила Нелли. — Я на машине. Все равно у Натахи остаюсь с ночевкой. Мне конечно было плохо, но еще не до той степени, чтобы совершать совместный суицид: — Я не поеду. Ты же выпила. И тебе не советую! — Ссыкло ты третьей масти. Вот ты кто. — определила Нел, лихо захватив бутылку и поднимаясь. — Ты куда? Нельзя! — Да не поеду я одна. — фыркнула Нел. Она ушла, оставив меня одну на балконе. Я сидела минут десять практически без движений. Я снова думала о Зое, и меня крутило изнутри отчаяние, закручивая на какой-то последний виток. Поставит в черный список? Так я сама поставлю. Просто чтобы больше не трусить до подгибающихся ног при мысли об этом. А заодно уничтожу для себя всякое искушение слать никчемные и безответные, никому не интересные смс. * Через несколько часов, застав меня дома в кровати, пришло смс с неизвестного номера: «Разблокируй меня».