Зависть

В моем больном мозгу Зоя была сопоставима с богом. Не с тем, который Отче наш, а с каким-то из древних языческих. Уже тогда, а может быть особенно тогда, в тот день два года назад — она уже была для меня такой. Или еще раньше. С первого момента — когда я увидела ее в розово-красном свете клуба: статную, в откровенном платье, с ее густыми волнистыми — дьявольски рыжими — волосами, спускающимися ниже плечей. Иногда мне страстно хотелось ампутировать себе мозг, чтобы не думать то, что я думаю. Чтобы не думать о ней. Мне особенно хотелось сделать это сейчас — два года спустя, когда она дала понять, что больше не хочет меня видеть. Все? Наигралась? Намучила? Надоело? После встречи в кафе я не хотела никого видеть несколько дней. Хотя бы — несколько дней. Я бы с радостью никого не видела, но я видела. Родные маячили дома, вовлекая в свои нескончаемые хлопоты, дела, заботы. В магазине покупательницы страдали вечными проблемами выбора (каким-то надо было помочь, а к каким-то — лучше даже не соваться). В институте заваливали рефератами в преддверие летней сессии — она у нас начнется в конце мая, совсем скоро. Ночами я могла тихо поплакать в подушку. Поныть и повыть — лишь в своих фантазиях. Комнату мы делили с вреднючкой Настькой — тринадцатилетней терминаторшей. У нас регулярно царил душок подросткового потничкА. Дезодорантами она не пользовалась, а еще любила поупражняться, не выходя на улицу. После этого душок превращался в душище. Ноги и руки Настя имела капец страшные (крупные от мышц) и могла бы заломить какого-нибудь недюжего паренька (и меня вообще-то). Мне всегда хотелось проветрить комнату, а Насте якобы дуло (хотя кажется, дуло ей исключительно из вредности). Мы периодически словесно собачились, но вступать в жесткую стычку я боялась. Ее сила пугала больше отцовской — эта бешеная могла вмазать. Ночами я задыхалась. Слава богу, у меня не было астмы, ничего такого, но меня душили беззвучные слезы, тоска, горе и отчаяние. Отчаяние, смешанное с запахом чужого пота. Мне не с кем было поделиться своим несчастьем, да и раньше я бы не могла рассказать Нелли всего (по известным причинам), но теперь все стало каким-то совсем беспросветным — у меня не было даже ощущения своей подруги. В какой-то последней надежде, случалось, я поглядывала на Настьку (свое потное наказание) — может, ей рассказать? Я откидывала эту мысль. У нее была какая-то своя непонятная жизнь с ее олимпиадами, странными разборками и скрытыми переживаниями. Я даже не знала, как она относится к лесбиянкам. И не побежит ли ябедничать, что я вообще задала такой стремный вопрос (подозрительно!). А ведь это только первая нота во всей песне. Назвать Зою просто человек (якобы другой парень) тоже представлялось немыслимым, и дело не в честности — на месте Макса я просто ни морально, ни физически — никак не могла бы вообразить никакого другого парня. Нет, глупости, Насте точно ничего говорить нельзя. Иногда мне казалось, я сдохну. Не выдержу. У меня случится нервный срыв, или тихо сгину в удушающей ночной темноте. Но я не сдохла. Не сгинула. Каким-то образом протекло около двух недель с момента печальной встречи в кафе, и уже состоялся первый экзамен. Его я сдала на отлично. — Мам, пап, я к Максу! И я действительно шла к Максу. Не куда-то вроде клуба. Я и раньше к нему ходила, но последние две недели — чаще обычного. Возможно, я делала это из-за страха — меня терзала угроза Нелли, что она ему все расскажет. Я как будто пыталась защитить его (или себя), оберегая границы. Как будто частота и тщательность моих визитов помешает Нелли подловить Макса в другом месте. Или просто решить все одним телефонным звонком, который разрушит мою жизнь (она ведь этого хотела?). Я не знала, чего и насколько хотела Нелли, но вопреки пожеланиям мне смертей и всяческих погибелей, почему-то она этого не делала. Или она собиралась с нами в Питер? Я не знала, но была внутренне благодарна за неисполнение угрозы (или оттягивание сладкой мести?). В конце концов я устала гадать и думать об этом. Мы по-прежнему находились в ссоре, пересекаясь лишь по учебе (но больше издали), хотя я хотела помириться. Тем более, исчез сам предмет раздора, ведь с Зоей мы как бы расстались (я уповала, что это не так, но мало ли, на что я уповала — факты оставались в другом раскладе). Однако к Максу я бежала и по другим причинам, нежели сугубо паранойя от угроз бывшей подруги. Мне всегда нравилось с ним общаться, мы говорили на разные темы, и мне не было с ним скучно молча. Он — моя стена, моя опора, мой приют и мой очаг. Жаль, что эта стена защищала не ото всех — не от Зои. И не от Нелли. Но зато она (стена) вполне укрывала от моей семьи и всего другого. В сравнении с эталоном мужественности, Макс был более субтилен, нежели атлетичен, тем не менее его тело можно было назвать хорошо сложенным, не совсем дрыщ, гибок без углов, в меру вытянутый, и выше меня на три четверти головы. Он имел светло-каштановые с оттенком пшеницы волосы (почти блондин); стрижка со стильной челкой на пробор, которую он не укладывал (как если бы был какой-нибудь помешанный на внешности метросексуал), а перекидывал рукой с одной стороны на другую. Вообще он был очень милый во всем, как будто соблюдая золотую середину: не груб, но и не жеманен; не педант, но аккуратен; не нарцисс, но и не запущен; не высокомерен, но умен; не мужланист, но и не тряпка. У него были высокие скулы, крепкий подбородок, вытянутые, но в то же время довольно мягкие черты лица, несколько широко поставленные глаза и открытый доверительный взгляд. Макс не был парнем с обложки, но для меня он казался красивым и самым лучшим из мужчин, какого только можно желать. Макс был воспитан матерью (без отца), и это женщина, к которой я испытывала глубокое уважение и теплоту. Спокойная, добрая, понимающая. Поначалу она ко мне присматривалась, но довольно быстро приняла. В их доме, пронизанном приятной дружественной атмосферой, я чувствовала себя словно в другом мире. Здесь не было склок, бесконечных распрей и криков, а разве что легкие приколы. Помимо нежности к ее сыну и кротости в отношении к ней самой, думаю, Софья Степановна оценила другие мои качества. Я красива (я долго себя такой не считала, но сложно отрицать, когда многие говорят). Не стыдно показать, и прелесть для сына. Я русская. Тут у вас может возникнуть вопрос. Нет, дело не в расизме, или не совсем в нем. Больше всего Софья Степановна боялась, что сын снова приведет какую-нибудь Гюльфию, как случилось у него в пятом классе. Тогда Макс объявил, что у них любовь, потому что Гюльфия его поцеловала (сунула язык ему в рот — он так и сказал). Софья Степановна, по ее словам, готова была рвать на себе волосы, и с тех пор, хотя сын все же подрос, но страх про какую-нибудь вот такую Гюльфию закрепился пожизненно. Но вернемся про меня. Я девственница (с аттестатом). Вот это сюрприз в нашем веке. Я без вредных привычек. Не курю и почти не пью. Я бедная. А значит, не избалована и способна радоваться мелочам. Я умею готовить и убираться. Делаю все это и способна создать комфорт для ее сына. Я из семьи верующих. А вот тут у Софьи Степановны возникал некоторый ступор. К моей семье, необходимости женитьбы до секса и требованию венчания в церкви Софья Степановна относилась со смешанными чувствами. Но если не так, то где еще ее сын найдет такую любящую, внимательную и покладистую, как я? А если Гюльфия? Точит коготки (или язык) за поворотом. И отправили Макса для начала креститься (он и сам хотел — ради меня). А его крестным отцом стал мой папа (просто никого другого реально не нашлось). В церковных правилах духовное родство приравнивается к кровному (между крестным и крещаемым), и это первая степень родства. Есть вторая — к родителям крещаемого (то есть, например, к Софье). И обе эти степени не допускаются в дальнейшем для брака между собой. Но если следовать логике, вообще-то Макс стал мне братом (я почти так и ощущала), хотя все дружно молчали про это. Хотя батюшка Афанасий выказывал некоторое смущение по этому вопросу, но в итоге как-то все получилось (обстряпали) так, что и отец мой стал Максу крестным, и нам венчаться разрешали — мол, чуть не от высших санов дано добро. Я не особо вникала во все терки, у меня голова другим была забита. Например, я чуть не каждые три, а то и два месяца бегала к гинекологу за новыми аттестатами — справками о моей девственности. А вдруг внезапно потеряю на очередной встрече с Зоей? Эта мысль должна была внушать ужас. Но мой больной мозг реагировал совсем по-другому и между делом подкидывал планы действий. Влить в себя кровь быка (это точно безопасно?) перед брачной ночью, если придется. Я придумаю что-нибудь. Но главное иметь свежий аттестат. А на крайний случай рассказать Максу что-то фантастичное, но правдоподобное из рода неудачного падения на выпирающий предмет. Или вообще правду. Правду? Ну да, правду. Он любит — он простит и поймет. А больше никто не узнает. В моем больном мозгу Зоя была сопоставима с богом. Не с тем, который Отче наш, а с каким-то из древних языческих. Думаю, рыжие ведьмы, которых в средние века сжигали на кострах, не были столь невинны, как принято считать сейчас. (Я бы не удивилась, обнаружив у Зои алтарь для призыва темных сил.) Особенного куража, перчика, смака — абсурда в ситуацию добавляло, что я сама уже как два года носилась за этим дьяволом, чтобы отдать ему свою душу.