Зависть

— Ты, кажется, впервые так сидишь на моих коленках. Да, Боброва? Нравится, когда тебе гладят по бедрам? — Вы же видите, Зоя Витальевна. — Я не спрашивала, что я вижу, а что нет, Боброва. Хотя ты такая милая с румянцем и дышишь через раз, как загнанный зверек. Говори конкретно. Я задала вопрос про твои ощущения. — Да, мне очень нравится. У вас очень нежные бережные руки. У меня кружит голову и пропадают все мысли, когда вы меня касаетесь. — О, мои руки бывают совсем не бережными, ты даже еще не знаешь… Ты думаешь о моих пальчиках, когда меня нет? — Да, периодически. — Периодически? Раз в полгода? — Простите. Не так выразилась! Я очень думаю. — Не дрожи так, я всего лишь расстегнула тебе лифчик. Еще даже к груди не притронулась. Или тебе щекотно?.. Хм, видимо, не щекотно. Боброва, ты что, Максу даже грудь потискать не даешь? Ты извиваешься так, как будто мои руки — первые, которые ее касаются. Хочешь сказать, что это так?.. Отвечай. — Да, Зоя Витальевна. Максу нельзя. — Странно, что я не делала этого раньше. Хотя ничего странного: мне бы снесло крышу. Какая же у тебя чувствительная вся грудь! И соски уже как камешки... Римма, я тебе слишком много говорю лестностей, скоро возомнишь из себя черте что. Или уже загордилась, м? Решила, что все можно? Достаточно вот так закусывать губу, постанывать и изгибаться на моих коленях, чтобы потом вить из меня веревки как тебе удобно? Чтобы снилась мне, чтобы я бегала за тобой, как привязанная? Что, больно стало? Неприятно? Смотри на меня. Лицо попроще. Отвечай, Боброва. — Да, больно, Зоя Витальевна! — Больно — это хорошо. На что ты рассчитывала? Что мне их нельзя сжать, если они у меня между пальцами? М? Что я почему-то не должна этого делать, Боброва? — Нет, Зоя Витальевна! Вы можете. Простите меня, я от неожиданности. — Все правильно: это же ты ничего не можешь, а я все могу, и даже больше. Поцелуй меня. Может, я разрешу тебе расстегнуть ширинку и спустить штанишки, чтобы ты просилась набухшей пиздой мне на пальчик. Хочешь, Боброва? — Да, Зоя Витальевна. Но я боюсь, что если буду без штанов, то испачкаю ваше платье. У меня так много смазки, и еще мне очень не по себе, если нас кто-то увидит. — Не бойся, Боброва, верх останется на тебе, а так ничего не видно. Чего ждем, второго пришествия? Пошустрее как-то… Ты ничего не забыла, Боброва? Трусы! Чтоб дырку твою видела. Пожалуй, платье я все же задеру. Сука течная, кто ж ожидал, что у тебя там через край, и уже по бедрам сочится. Возьми салфетки в бардачке, все тут нафиг перепачкаешь. Что ты как маленькая? Дай сюда, я сама сделаю. Блять, сука, я точно чокнусь с этими салфетками… Даже хорошо, что ты платья не взяла — не будет соблазна отлизать тебе на каждом углу. Лучше тебе учительница так оботрет. Все, готова. Теперь будь послушной ученицей и возвращайся к своей горячо любимой Зое Витальевне на коленки. — Да, Зоя Витальевна, вы моя самая любимая учительница, я с радостью хожу на все ваши уроки, и вы даже не представляете, какое это счастье, сидеть на ваших коленях. Особенно, когда у вас так задрано платье. Простите, что у меня такая обильная смазка, и вам пришлось обтирать ее, потому что мои руки не справлялись. — Ты так это рассказываешь, так смотришь, что я забываю, что мы не можем быть вместе. — Что? Нет! Почему? — Боброва, не дергайся так. Я тебя чуть не поцарапала. Все, успокоилась? Потому что ты будешь сидеть там, где тебе сказали. Подумать только, я тебя за два года так растянула, что уже могла бы почти свободно трахать пальцами, не повреждая плеву. Но на прощание пусть будет лучше один. Мы не можем быть вместе, наша связь всегда была ошибочна и невозможна. — Зоя, пожалуйста, не надо так… — Замолчи, Римма. Лучше бы я трахнула тебя тогда и забыла. Лучше бы твоя подруга тогда вернулась из магазина и увидела, КАК я тебя трахаю. Надо было так и сделать! Ты бы скулила и громко стонала, но не могла бы повернуться, чтобы даже извиниться перед ней. А уж я-то тем более не стала бы извиняться ни перед ней, ни перед твоим Максом за то, как трахаю тебя. Вот что надо было сделать! Протрахать тебя пару недель, а потом забыть. Но сейчас я тебя напоследок трахну. Ты по-прежнему не кончишь, я не допущу, но я тебя трахну хорошо. Ты будешь ощущать каждым нервом, как я тебя трахнула единственным пальцем, вместо всех маркеров. * Она разбила, расколола мое сердце. Я чувствовала, как раскалывается мое сердце, рассыпаясь на осколки. Я чувствовала каждый осколок. Будто каждый из них проходил по моей коже тогда как я безвольно сидела там, где мне говорят, и получала странное невозможное (и даже не почти — просто — невозможное) удовольствие от ее единственного пальчика, совершающего невероятные вещи со мной просто даже своим существованием и небольшим скользящим движением. Если Зоя хотела донести до меня что-то особое (между строк, что ли — на иногда как будто добавляла некоторую двусмысленность во фразы) — я ничего не поняла. Я никогда не любила скрытые метафоры — это всегда подстава! Я хотела хеппи-энд (и можно не энд), а не тоску зеленую каких бы то ни было смыслов! Я понимала лишь одно: мне разбили и раскололи сердце на множество осколков. Где-то в глубине души я всегда подозревала, что так и произойдет, не знаю, на что надеялась. Я думаю, что Зое просто нравилось смотреть, как мне больно от ее слов, испытывая при этом власть иметь меня. Я думаю, что все скрытые метафоры и смыслы созданы лишь для того, чтобы кто-то испытывал такую власть. И кроме этого наслаждения власти, получения доступа управления, им больше ничего не надо — это главный и единственный смысл за всем. Я понимала лишь то, что я бешено завидую Нелли, потому что Зоя ее трахала. Во мне проходили моменты, которые раньше казались мимозначными. Так, вспомнился случай из времени, когда мы с Зоей расставались в кафе. Мы уже собиралась на выход, как в дверях показалась высокая плотная девушка в топе, оголявшем пупок и рыхловатый живот. Я немного поразилась такой экстравагантности при учете далеко не идеальных форм. А через секунду я уже бешено завидовала этой девушке! Потому что Зоя прошла по ней скользящим оценочным взглядом, в котором мелькнули огоньки. Она бы, кажется, трахнула всех, кроме меня. Я завидовала им всем. Я проклинала себя. Я завидовала им всем — ведь им даже не надо ничего делать, чтобы получить то, чего так хотела я! Зоя мне больше не писала, прошло уже два дня. Вечером субботы я не выдержала и написала последнее (отчаянное, молитвенное и почти безнадежное): «Ты не выходишь из моей головы» Я хотела бы добавить, что из глаз тоже, но Зоя вряд ли бы поняла (пришлось бы долго пояснять). Через минуты две, уже нежданно, пришел ответ: «Ты из моей тоже» Конец