Интернат

Если бы мне кто-то раньше сказал, что я добровольно останусь жить в маленьком городке без больших торговых центров, клубов, баров и ресторанов, я бы рассмеялся этому человеку в лицо. Но никогда не говори «никогда». Теперь-то я точно знаю это. Я оставил позади огромный мегаполис со множеством друзей и добровольно остался жить в маленьком городке. И всё благодаря одному человеку. Нет, благодаря нескольким людям. Но давайте обо всём по порядку. Я отучился на матфаке в столице. И совсем не из-за огромной любви к точным наукам. Только моя огромная любовь к маме и дедушке, которые верили в то, что моё будущее должно было быть прочно связано с математикой, удерживала меня от того, чтобы послать учёбу куда подальше. Да, у меня никогда не было проблем с математикой и информатикой, но чтобы я по собственной инициативе потратил почти шесть лет своей жизни на формулы и математические модели — никогда. Но я же уже говорил — никогда не говори… Ну, вы поняли. Дальше — больше. После получения диплома я снова не успел заняться тем, чем хотел на самом деле. Не отправился покорять столичные клубы и сцены с юмористическими монологами. Из-за глупого спора с деканом, за которым наблюдали несколько преподавателей и студентов, и фразы «Вы хотите сказать, что из меня получится плохой учитель?» я согласился поработать на благо науки, чтобы окончательно убедиться в том, что связывать свою жизнь с ней точно не стану. Более того, я согласился поехать на практику в закрытое учреждение в совсем отдалённом регионе — специализированную школу-интернат, чтобы так сказать окунуться в преподавание с головой. Как я узнал уже потом, туда отсылали так называемых «трудных» подростков. Мальчишек, у которых не осталось родственников, или чьи родственники всеми силами пытались вычеркнуть их из своей жизни, и которых не хотели брать в общеобразовательные школы-интернаты из-за их сомнительного поведения. Я отправился туда всего на один год, чтобы попрактиковать свои преподавательские навыки и посмотреть, где я никогда не буду жить по окончании этого года. Как иронично. Да? Я приехал на маленький железнодорожный вокзал совсем рано утром, и со мной на перрон из поезда сошло не так много людей. Немногие приезжали в Окраинск по собственной инициативе. Закрытый небольшой городок, который находился за многие сотни километров от многих благ цивилизации, встретил меня своим привычным безразличием и серым пасмурным небом. Очень характерная окраина. Окраина жизни, как я любил шутить. Остановив какого-то мужичка, который ехал по своим делам, но в нужную мне сторону, я уговорил его подвезти меня совсем за небольшую плату. И через минут сорок он высадил меня за городом у решётчатых ворот, за которыми виднелись двухэтажные серые строения. Безликие и душные даже по внешнему виду. Что ж, сам напросился на эту авантюру. Когда я попал внутрь через охранный пост, мне показали, где найти директора этого «милого» заведения, и вскоре я уже сидел перед невысоким грузным мужчиной, который и по внешнему виду, и по поведению был совсем не директором. Он был хозяином всего вокруг. Геннадий Георгиевич Карманов дал мне чётко понять, не прямым текстом, конечно же, что мне не стоит сильно выделяться, чтобы тут преуспеть. Как минимум, в его глазах. «Год отработаешь и, если всё нормально, уедешь в свою любимую столицу с отличными рекомендациями. Мы же все в этом заинтересованы. Не правда ли?» И я особо не возражал. На тот момент. Мне дали на обучение алгебре, геометрии и информатике три класса, причём в одном из них я стал «закреплённым за классом руководителем» — у мальчишек одиннадцати-двенадцати лет. Большая ответственность для того, кто сравнительно недавно сам закончил школу, но мне было интересно. Директор меня сразу предупредил, что первое время будет непросто — многие подростки не были настроены учиться. Трудный возраст, отсутствие семейной поддержки, закрытая территория — «нужно заслужить их доверие и уважение, чтобы уроки не срывали и хоть как-то делали домашнее задание». Меня это совсем не пугало. С самого детства я тем и занимался, что добивался доверия и уважения сверстников и старших. И это не всегда достигалось только словесно. Как и другим учителям, которые преподавали и жили в интернате, мне выделили небольшую комнату в одном из жилых корпусов и показали, где находились интересующие меня другие помещения. Как я и ожидал, почти везде просматривался сильный налёт нехватки финансирования и отношения «для трудных подростков и так сойдёт». В первый же день меня представили коллегам-учителям, имена большинства из которых я не запомнил. Все — мужчины, чего и следовало ожидать в закрытом заведении для мальчиков. Один из них подошёл ко мне позже в тот день, когда я был в столовой. Его лицо я запомнил в учительской, и скорее даже не лицо, а то, что у этого парня была только одна рука. На месте второй — свисал подвёрнутый рукав рубашки. — Разрешите представиться, звезда нашего интерната — Сергей Детков, — парень протянул правую руку и засмеялся. — Нурлан, можно просто Нур, — я улыбнулся такому немного нескромному представлению, понимая, что он шутил. — Ты сам не ина́товский? — Сергей посмотрел на мою одежду, которая немного выделялась на фоне более простых местных фасонов, и отрицательно покачал головой. — Не, не похож. — Инатовский? — Точно нет, — он опять заулыбался. — Мы немного сократили. Сильно много букв. Здесь работают некоторые бывшие инатовские. Никак не можем распрощаться с этими стенами. Прочно нас держат, — Сергей усмехнулся с нотками грусти в голосе. — Ты здесь учился? — Да. Если это можно было назвать учёбой. Постоянно забивал. А теперь оказался по другую сторону. Теперь забивают на меня. А вместе со мной — на биологию и иногда на химию. Хоть Сергей и улыбался, мне показалось, что его глаза были совсем печальными. То ли от того, что ученики не особо его жаловали, то ли он стал таким, ещё когда попал в интернат воспитанником. — И надолго к нам? — На год. — Потом уедешь обратно? — он посмотрел на меня снова с грустью во взгляде, и я кивнул. — Ладно, мне пора. Скоро урок, — Сергей собрался уходить, но потом подошёл ближе и сказал, чуть понизив голос: — Если завоюешь их внимание в первый же день, потом они вряд ли будут бунтовать. Я только кивнул, благодаря его за совет, и Сергей ушёл, снова протянув мне свою единственную руку. Трудный подросток с одной рукой — легко ему явно не было, ни когда он был учеником сам, ни теперь. В первый же день я познакомился с двумя из своих трёх классов. На удивление, нашёл общий язык практически со всеми мальчишками. Может, потому что сразу показал, что могу дать им немного свободы своими шутками, но могу и матернуть, если кто-то начнёт сильно нарываться. А может, им просто было всё равно, кто и что им будет преподавать, главное — чтобы не совсем сильно прессовали, чего я и не планировал делать.

***

Отработав несколько дней и немного освоившись, я решил, что пора было возобновить прерванные тренировки. С детства я занимался любительским боксом, тоже по дедушкиному наставлению. Так и не бросил до университета. Посещал в столице тренировочный зал несколько раз в неделю. Исключительно для себя, чтобы поддержать хорошую физическую форму и не терять уверенность в себе. Узнав, что в интернате есть большой спортзал с несколькими тренажерами и даже боксёрской грушей, я решил заглянуть туда вечером на третий день. Несмотря на мои невысокие ожидания, зал был довольно неплохой. Кроме нескольких тренажёров для всех желающих, в одном из углов я обнаружил несколько штанг с набором блинов и совсем ещё не старую грушу. Пока я осматривал снаряды, ко мне подошёл невысокий парень, которого, мне кажется, я тоже видел в учительской. Он явно был не из учеников, хотя выглядел совсем как мальчишка: чёрные спортивные штаны, чёрная футболка и светлые, немного растрёпанные волосы. — Ты не ошибся дверью? — брошенная фраза не была дружелюбной, но в его светлых глазах не было злобы. — Может, вышел не на той ж/д станции? — он стоял и смотрел на меня с интересом, наблюдая за моей реакцией на свои слова. Явно меня провоцировал. — На той, — я хотел ответить что-то язвительное, но решил пока не нападать. — Я закрываю спортзал в девять, так что у тебя сорок минут на экскурсию, — он глянул на меня ещё раз, усмехнулся и пошёл в сторону какой-то боковой двери, наверное, в тренерскую. Я оставил свою сумку на лавке и решил не тратить эти сорок минут впустую. Немного разогревшись с помощью бега и скакалки, я сделал растяжку и отработал базовые элементы. Времени оставалось мало, поэтому груше досталось не больше двадцати минут. Но для первой ознакомительной тренировки мне хватило. Я забрал сумку и пошёл в раздевалку. Никого из учеников в спортивном корпусе не было, хотя я слышал, что в душевой ещё шумела вода. Я снял мокрую футболку, стянул штаны с бельём, обвязался полотенцем и отправился в душ. Просто, но чисто. Я думал, что в душевой будет совсем грязно и тоскливо. Такие заведения не сильно-то заботились о ремонтах там, куда спонсоры и государственные службы не заглядывали. Но здесь чувствовалось, что чистоту поддерживали постоянно. Проходя мимо одной из первых кабинок, я заметил того самого физрука, который был не сильно рад моему позднему появлению в спортзале. Он стоял неподвижно, боком к проходу, а вода из душа лилась на запрокинутую голову. Я постарался не пялиться вбок и прошёл в одну из кабинок дальше. Дверей здесь не было. Между личным пространством и безопасностью выбирали второе. Постояв минут десять под горячими струями воды, чтобы расслабить мышцы, я помыл голову, и, накинув снова полотенце на бедра, пошёл обратно в раздевалку. Физрук стоял возле одного из шкафчиков, уже завязывая на поясе спортивные штаны. Я не хотел на него смотреть, но посмотрел и непроизвольно остановился, уставившись на его ещё влажную крепкую спину. И меня привлёк совсем не вид сплошных мышц, которые выступали отчётливым рельефом на покрытой мелкими каплями спине. Меня поразило количество шрамов, которыми эта спина была иссечена. Все шрамы были уже довольно старыми, почти не отличавшимися по цвету от здоровой кожи, но всё равно были хорошо заметны. И они покрывали всю спину. Не знаю почему, но мне захотелось его обнять, чтобы просто защитить. Хотя защищать в тот момент его было не от кого. Такие странные мысли. Я опомнился только тогда, когда он повернул ко мне голову, почувствовав мой застывший на его спине взгляд. — Ты по мальчикам? — в светлых глазах была явная насмешка и вызов. — Чего? — я не сразу понял вопрос, будучи ещё погруженным в размышления о его шрамах. — Пидор, говорю, что ли? — он быстро натянул футболку, и на серой ткани проступили следы от оставшейся на спине влаги. — Если будешь приставать к ученикам, въебу, — он снова посмотрел на меня, и его лицо было совсем серьёзным. Он определённо не шутил. — А если к учителям? — тут уже моя внутренняя защита перешла в нападение, как и часто бывало в подобных случаях. Я не любил, когда мне начинали указывать, что делать, даже если и говорили правильные вещи. Головой я понимал, что ничего плохого он не сказал, что он беспокоился за учеников, но меня возмутило то, что он так обо мне подумал. — Это — не моё дело. Главное — делай это подальше от спортзала, — физрук отвернулся, закрыл свой шкафчик и направился к выходу, давая понять, что предупредил меня. — Если что, то я не по мальчикам. Можешь спать спокойно, — я знал, что не оставлю за ним последнее слово, хотя это и было глупо. Парень остановился на секунду, посмотрел на меня, и мне показалось, что он еле заметно улыбнулся. Ничего не ответив, он ушёл. Странный получился разговор, но он мне дал понять многое. Видимо, раньше бывали случаи, когда к ученикам приставали учителя. И этот молодой физрук был явно против этого. И мне подумалось, что его шрамы были тому красноречивым доказательством. В любом случае, я не планировал ни к кому здесь приставать. Я хотел отработать год, не влезая ни в какие сомнительные авантюры, и уехать подальше от этого места, подальше от окраины жизни. Но, но, но…

***

Следующую неделю я привыкал к своему новому распорядку, к своим ученикам. Кроме Сергея, никто из учителей не пытался со мной заговорить или познакомиться поближе. Все они оставались вежливо холодными. Я видел физрука несколько раз в столовой, но он упорно делал вид, что не замечал меня, и это почему-то подстёгивало мой интерес к нему ещё больше. Его имя я так и не вспомнил и непростительно много думал о нём, о его словах, шрамах на его теле и том, что было скрыто за относительным спокойствием многих лиц учителей и учеников. Где-то через неделю я снова отправился в спортзал. Пришёл туда снова вечером, чтобы было поменьше людей. В зале был Сергей с физруком. Я очень удивился тому, что они вместе играли в баскетбол. При этом Детков без одной руки абсолютно не проигрывал парню со всеми конечностями. Он несколько раз обходил физрука и раза три закинул мяч в корзину, пока я стоял и пялился на их игру. Через время физрук остановился и посмотрел на меня: — Какие-то проблемы? Или тебе плохо видно через эти твои щели? Я не впервые слышал подколы в свою сторону, которые основывались только на том, что я казах. И меня это никогда не задевало. Но сейчас немного задело. Не знаю, почему. — Лёх, ты чего стартуешь? Нур — нормальный пацан. Сергей помахал мне рукой и улыбнулся, потом подошел ближе и пожал мне руку. — Я не думал, что можно играть в баскетбол… — Одной рукой? — он машинально глянул на пустое место под свисающим рукавом футболки и усмехнулся. — Да. Никогда такого не видел, — я постарался сделать вид, что не обратил внимания на слова о моих глазах, и перевёл тему. — А здесь много такого, чего ты раньше не видел, — физрук снова попытался меня задеть своим комментарием, и я уже собирался ответить ему в грубой форме, но меня снова опередил Сергей. — Так, пацаны, давайте, блять, начнём всё сначала. Это — Лёха, моя левая рука и мой лучший друг, — Детков добродушно улыбнулся физруку. — Он, может быть немного грубым, но он — отличный пацан, и я его люблю. Очень. А это, — он кивнул на меня, смотря на Лёшу, — Нурлан — наш новый преподаватель математики и информатики. — Никогда не любил математику, — Лёша посмотрел на меня и усмехнулся. — Нур приехал к нам на год на практику, потом снова уедет в столицу. — Какая жалость, — физрук снова не упустил возможности меня уколоть. — А я смотрю, ты уже успел ко мне прикипеть, — я посмотрел на него и вскинул вверх бровь. — Если хорошо попросишь, то я не уеду, — не знаю почему, но я подмигнул ему, и он вдруг начал смеяться. По-доброму, без издёвки или насмешки. Именно тогда мне показалось, что у меня получилось впервые пробиться через его броню. После того вечера мы часто виделись в столовой, и он уже не делал вид, что меня не замечал. Несколько раз он подсаживался ко мне сам или с Сергеем, начиная рассказывать какие-то смешные истории. Вообще нелепые, но настолько весёлые, что у меня сводило челюсть от непрерывного смеха, а на глазах появлялись слёзы. Я и не заметил, как привык к нему. Настолько, что, если не встречал его в столовой в течение дня, то обязательно шёл в спортзал, чтобы увидеться и просто спросить, как дела.

***

В первые несколько недель я пытался понять, чем инатовские отличались от обычных школьников, ведь я не раз проводил уроки в столичных школах. И там, и там были пацаны, которые проходили тяжёлый переходной период, и которым нахер не нужна была ни математика, ни информатика. Все они хотели только гулять, играть в приставку, смотреть смешные видосы и тусоваться с друзьями. Но разница была. Несмотря на то, что инатовские были более сплочёнными и всегда покрывали друг друга, когда кто-то из них не делал домашнее задание или хулиганил, пока учителя не видели, в каждом из них просматривался сильный эгоизм. Он вырабатывался и шлифовался у каждого из них из-за той системы, в которую они попадали, и где постоянно жили. Каждый из них чётко осознавал, что он сам по себе в этом мире, и если он не добудет себе блага цивилизации, то никто их ему не отдаст добровольно. И их нельзя было винить в этом. Как нельзя было винить волка за то, что он родился хищником и охотился на других животных, чтобы питаться и выживать. Ещё я замечал у многих из них в глазах безразличие, возможно, даже пустоту. Они не верили в своё будущее, в то, что оно будет счастливым, или что у них будут полноценные, счастливые семьи. Они не стремились завязывать долгие и тесные отношения, живя одним днём. Здесь и сейчас. Общались с теми, кто был с ними рядом в конкретный момент их жизни. И ко мне у них было такое же отношение. Они понимали, что я пробуду здесь всего год, а потом уеду, и к ним придёт кто-то другой, кто согласится жить на окраине жизни какое-то время. Мне было немного неприятно от этой мысли, но с другой стороны, я был таким же. Я приехал сюда всего на год и не планировал оставаться, не планировал заводить долгие и тесные отношения и впускать их всех в свою жизнь больше установленного срока.

***

Через несколько недель мне пришли документы из университета, и после занятий я отправился в административный блок, где был секретариат, чтобы их забрать. Поднявшись на второй этаж, я сразу услышал громкие голоса — кто-то сильно ссорился. К своему удивлению, я узнал голос Лёши. Он практически кричал. Я пошёл на звук и увидел в коридоре директора, которого от Лёши отгораживало несколько охранников. — То, что Вы делаете, это — незаконно. И Вы прекрасно знаете, что эти люди никакие не опекуны. — Щербаков, успокойся! Эти люди, как ты говоришь, — уважаемые люди, основатели нескольких фондов. У них безупречная репутация, и мальчику будет только лучше, если он сможет найти новый дом. — Новый дом? Вы прекрасно знаете, что это всё — неправда. Что его не ждёт никакой новый дом. Это — торговля детьми, и Вы напрямую участвуете в ней, — Лёшино лицо было красным от негодования и злости. Он пытался подойти ближе, но охранники постоянно оттесняли его подальше от Карманова. — Щербаков, думай, что ты говоришь. Ты сейчас кидаешься очень серьёзными обвинениями. Я выгоню тебя к чёртовой матери за клевету и нарушение порядка. И позабочусь о том, чтобы тебя не взяли на работу ни в одно образовательное учреждение. Будешь всю жизнь только разнорабочим, — директор держался спокойно, чувствуя сейчас свою полную неприкосновенность за большими спинами охранников. — Даже если Вы меня выгоните, я не перестану защищать этих пацанов. Вы не можете подписать эти бумаги. Вы же знаете, куда его заберут. Это — всё равно, что подписать ему смертный приговор. Только смерть его будет долгой и мучительной. — Заткнись, Щербаков! Иначе… — Карманов замолчал на секунду, увидев меня в коридоре. — Что? Прикажете меня избить? — Я тебя освобожу от занимаемой должности. Ты плохо влияешь на воспитанников. — На воспитанников плохо влияет физическое и сексуальное насилие, — Лёша никак не унимался, пытаясь пробраться через заслон из тел охранников. — Ещё одно необоснованное обвинение, и я вызову полицию. Лёша ничего не сказал, только ударил одного охранника кулаком в бок, от чего тот сдвинулся в сторону. Я увидел, как второй охранник замахнулся появившейся из ниоткуда дубинкой, чтобы обрушить её Лёше на голову, и, быстро подскочив к ним, выставил над ним руку, блокируя удар. — Прекратите! — голос Карманова перешёл на крик. — Щербаков, если ты не угомонишься, за тобой приедет наряд полиции. Моё решение не подлежит дальнейшему обсуждению. Всё! Мужчина быстро подошёл к своему кабинету и скрылся за дверью, закрывая её изнутри на ключ. Я оттеснил Лёшу в сторону, давая охране понять, что никто ни на кого не будет больше нападать, и они, постояв в коридоре некоторое время, ушли. Лёша посмотрел на меня и, ничего не сказав, тоже покинул поле неудавшегося боя, не захотев со мной разговаривать.

***

Через несколько дней, когда была большая перемена, полчаса, я захотел выйти на улицу, подышать осенним воздухом. Возле учебного корпуса стояло несколько столов с лавками, которые, наверное, активно использовались учениками летом, во время перемен и после уроков. Сейчас уже было холодно, и лавки пустовали практически всё время. Выйдя на улицу, я увидел Лёшу. Он сидел за одним из столов с сильно нахмуренным лицом и что-то читал в своём телефоне. Я подошёл поздороваться. Кроме нас двоих на улице никого не было. — Привет. Он поднял на меня голову и улыбнулся. Его нахмуренное лицо сразу разгладилось, а в глазах заиграли весёлые огоньки. — Привет. — Вышел подышать? — Да, у меня нет следующего урока. — Повезло. У меня ещё три подряд. От моих слов он сильно поморщился. — Три математики подряд? Не знаю, как ты это выдерживаешь. — Я люблю математику, — я улыбнулся. Он снова посмотрел мне в глаза и тоже улыбнулся, а потом отвёл взгляд в сторону. — Лёш, я хотел спросить, все эти обвинения?.. Это, конечно, не моё дело, но если один из пацанов сможет найти новую семью... Он резко повернул ко мне голову, и в его глазах я прочитал явное разочарование. — Ты правильно сказал, это — не твоё дело. Меня задели его слова, и я решил не молчать. — Может, ты чересчур драматизируешь? Обвинять кого-то в торговле детьми можно, если у тебя есть доказательства. Это же не твоя работа… — Для меня это — не работа. Это — моя жизнь. У тебя всё по-другому, — он посмотрел на меня с сильной досадой. — Ты отработаешь год и уедешь. Забудешь обо всём, как о плохом сне. А мы здесь останемся. Если ты в чём-то не разбираешься, то не надо давать глупые советы. Я постарался пропустить мимо ушей болезненные обвинения и вернуться снова к интересующему меня вопросу. — Почему ты не пойдёшь в полицию? — В полицию? Они едят у него из рук. Ты думаешь, Карманов настолько глупый, чтобы творить то, что он делает без прикрытия властей? Они получают очень много из его карманов. И фамилия такая подходящая, да? — Но если есть доказательства… — Да что ты заладил про доказательства?! — Лёша встал из-за стола и начал ходить из стороны в сторону. — Ты думаешь, что счастливые семьи усыновляют пацанов старше десяти или двенадцати лет? Из интерната для трудных подростков? Да любые семьи. Нет! У нас в стране очень мало таких альтруистов, которые будут сознательно искать себе новые проблемы. Таких пацанов «усыновляют» только для одной единственной цели — чтобы заработать. — Не пойму… — я уже начал догадываться, о чём шла речь, но не хотел верить в это. Не хотел верить в то, что это происходило в интернате, где я работал. — Эти опекуны, кроме нескольких благотворительных фондов, владеют… как бы эту ёбань повежливее назвать? Да никак, блять! Борделем. И там все желающие, у кого до хера бабла, и кто уже пресытился стандартными услугами совершеннолетних эскортниц и эскортников, могут по полной насладиться несовершеннолетними мальчиками. И выбирают они всегда мордашки посимпатичнее и рты помолчаливее, — Лёша искрил от злобы и ненависти. — Лёш… — Не надо, Нур! Если ты не знаешь или не хочешь знать, то просто не надо! Я не заметил, как к нам подошёл Сергей. Лёша кивнул ему и быстро пошёл в сторону спортивного корпуса, давая понять, что не намерен больше со мной разговаривать. — Лёш, если я тебя обидел чем-то, то прости! Но ты ведёшь себя как… — я уже кричал это ему в спину, но он не остановился. — Нур, не налегай на него так. — Да что я сказал такого? — я посмотрел на Серёгу, который преградил мне дорогу, не позволив догнать Лёшу. — Ты давишь. Для Лёхи это всё личное. Совсем личное. Он сам здесь вырос. — Он был одним из воспитанников? — я сильно удивился. — Да, попал сюда, когда его мать умерла. — А отец? — Он погиб, когда Лёха совсем маленьким был. Он его даже не помнит. Жил с одной матерью до десяти лет, а потом его поселили сюда. Других близких родственников у них не было. — Я не знал, — мне стало стыдно за свою вспыльчивость и бесчувственность, я же видел, что Лёша пытался мне сказать что-то, но не смог найти нужных слов. А я… — Их квартира по какой-то нелепой случайности оказалась в залоге по неоплаченному кредиту в одном из банков. Совсем мутная история там. Я думаю, без кого-то из местной власти не обошлось. Лёху тогда практически выкинули на улицу. Но появились представители городской социальной службы и, о, чудо, для него нашлось место в интернате. Прямо спасение. Мнимое спасение. Сергей сплюнул на землю с видимой досадой. — По-любому, и социальная служба ходила под этими уродами. Лёха, когда покинул интернат, после совершеннолетия, долгое время пытался добиться хоть каких-то ответов и вернуть их семейную квартиру. Но все права на неё уже давно были переписаны на строительную компанию, которая всё там перестроила под очередной магазин. Лёха ещё поездил по стране, тогда сильно ударился в спорт, работал много где, пытался начать новую жизнь, даже жениться собирался, — от этой фразы мне стало неприятно, ревность какая-то, даже сам себе удивился, — но потом он вернулся. Один. Пришёл сюда, сделал так, чтобы его взяли на работу. Брался за любое дело. — А почему мнимое спасение? — эти слова и то, как Сергей их произнёс, вызвали странное и неприятное предчувствие. Детков посмотрел на меня, оценивая, насколько мне можно было доверять. За недолгое время своего пребывания в интернате я уже понял, что неформально здесь было несколько групп. И те, кто относили себя к одной из них вряд ли бы начали говорить по душам с человеком, к ней не принадлежавшим. — Ты действительно не понимаешь, что здесь происходит? — так и не решив для себя окончательно, на чьей я стороне, Сергей снова решил меня проверить. — Я вижу, что происходит то, что мне не совсем нравится… — Не совсем нравится? — он иронично усмехнулся, не давая мне договорить. — Не совсем нравится — это когда тебя заставляют вставать на уроки к восьми утра, и тебе это не совсем нравится, потому что до этого ты читал какую-то увлекательную книгу до двух ночи, и тебе просто хочется поспать утром. А здесь происходит, мягко говоря, полный пиздец. Как и происходил всегда. — Тогда почему никто ничего не делает? — Признайся, ты реально такой недалёкий или совсем наивный? Я молчал, хотя был на сто процентов уверен, что ни то, ни другое определение меня явно не характеризовало. — Никому до нас нет дела. Ни одному еба́ному представителю власти. Ни одному такому же представителю правоохранительных органов. Ни одной организации по защите прав детей. Потому шо их просто на двести километров не подпустят сюда. Как ни кричи, куда ни пиши, хоть отправляй им фото и видео того, шо здесь происходит. Если всё-таки кто-то и приедет с проверкой, то им покажут красивую картинку. По бумагам, мы — образцово-показательное заведение со счастливыми детскими лицами на фотографиях и таким же счастливым будущим. Тоже по бумагам. У нас у всех здесь есть только один вид счастья — бумажное. Сергей замолчал, испытывая меня печальным взглядом. — Тогда почему Лёша вернулся? — Сам у него спроси. Лично мне кажется, шо он хочет возмездия. — Возмездия? Его здесь обидели? Сергей сжал губы и отвернулся. Он молчал долгое время, и я не решался нарушить ту тяжёлую тишину. Боялся, что мой вопрос, которых у меня уже накопились десятки, будет глупым и неуместным. — Он тебе говорил, что здесь было, когда он был учеником? Вряд ли. Знаешь, мне кажется, я не должен этого тебе рассказывать, это — его жизнь и его боль, но… Но мне кажется, ты первый, кому он за долгое время поверил, и кому хоть немного открылся. Я не хочу, чтобы ты сделал ему больно своими глупыми вопросами или необдуманными поступками. Я молчал, боялся даже дышать, чтобы Сергей не передумал говорить. — Когда он попал к нам, он был открытый, весёлый, постоянно шутил и всех подкалывал. С ним было тепло. Знаешь, есть такие люди? Даже когда они заходят в комнату молча, всё вокруг становится на несколько тонов светлее. Как будто солнце вышло. Он сразу просёк, что в интернате происходило что-то не то. Я тоже это видел, но боялся спрашивать. Я попал в интернат всего на несколько месяцев раньше него. Он видел глаза и поведение других ребят, пытался у них что-то выяснить. Потом начал постоянно пререкаться с некоторыми учителями. И его начали наказывать. Но поначалу ничего такого — больше домашнего задания, отработки на кухне и во дворе. А потом… Сергей помолчал какое-то время, наверное, собираясь с мыслями. — Потом он что-то где-то увидел, кто-то из пацанов ему открылся, и он узнал многое из того, чего не должен был знать. Он начал сильно залупляться с теми учителями, которые… И за ним однажды пришли. Сказали, что ему нужно было отработать какое-то очередное наказание на кухне. Он потом пролежал несколько дней в медпункте. Побили его сильно. Он мне не рассказывал, но я знаю, что он не согласился молчать о том, о чём ему сказали молчать. А потом стало хуже. Он постоянно выводил из себя конкретных учителей и директора, ещё старого директора, и каждый месяц по несколько дней валялся избитый, чаще всего у себя в комнате. — И его нос?.. — почему-то кроме многочисленных шрамов, которые я видел тогда в душевой на Лёшином теле, мне вспомнился его сломанный и неправильно сросшийся нос. — Да, его били везде. Не боялись, что могут убить. И всегда ему при этом говорили, что это — чтобы он не забывал об уважении к старшим. Суки! Об уважении к старшим, мразям и садистам. Я посмотрел вниз и заметил, как у меня непроизвольно сжались кулаки, а внутри всё обжигало от клокочущей злости. — И знаешь, Лёхино поведение по заёбыванию учителей и директора срабатывало. Эти мрази стали более осторожными. Многие пацаны в интернате вздохнули свободнее и были благодарны Лёхе. Но только эти суки ждали удобного случая, — Сергей замолчал на время, вдыхая полной грудью холодный воздух, чтобы немного успокоиться. — Почти перед своим совершеннолетием, когда до выпуска Лёхе оставалось недели две, он сильно вывел одного из них. Заступился в столовой за одного мальчишку, совсем ещё маленького. Даже ударил того учителя. У всех на глазах. А там были все — и директор, и несколько человек охраны, а главное — все те твари. И вечером Лёха пропал. Я заходил к нему в комнату раз десять до полуночи, но он так и не пришёл. Утром один из мелких прибежал ко мне и рассказал, что видел, как совсем рано приезжала скорая, которая увезла Лёху. Сергей сжал зубы и замолк, пытаясь сдержать вырывающуюся наружу клокочущую ненависть. — Мы даже не знали в то утро, выжил ли он. Я его увидел уже через несколько недель, когда нас отпустили в город в библиотеку. Он уже не вернулся обратно, как воспитанник. До совершеннолетия пролежал в больнице. Но мы всё узнали через несколько дней после того, как его увезли. Те мрази-учителя постарались, чтобы все пацаны, как будто случайно, узнали обо всём, что произошло с Лёшкой. Чтоб остальным неповадно было. Сергей долго молчал. Было видно, что ему, хоть он лично там и не присутствовал и не видел всего ужаса своими глазами, было больно говорить об этом. — С ним даже не говорили. Сразу начали бить. Я не знаю, сколько их там было, знаю, что там были только взрослые — учителя и охрана. Директор уехал. Типа в командировку. Какую нахер командировку? Директор интерната в нашем никому не нужном Зажопинске? Сбежал, чтобы не нести ответственность. Сделал потом вид, что был вообще не в курсе всего. Они его били дубинками. А потом один из них… дубинкой его насиловал, пока кто-то его держал. Все остальные, мрази, стояли вокруг и просто смотрели. И делали ставки — выживет он или нет … Я стоял, не в силах вообще пошевелиться и только чувствовал, как по щекам текли горячие слёзы. Выжигали дорожки прямо по коже. До самого сердца. — Один из мелких залез туда через подвальное окно. Уже на следующий день. До того, как там всё убрали. Видел ту дубинку на полу. Вся ручка в крови. Резиновая дубинка, блять, с металлической сердцевиной. В живого человека… В пацана… Море Лёшкиной крови на полу. Верёвки перерезанные, тоже все в крови. Даже бить его побоялись, уроды, когда у него руки были свободные. Мрази! Толпой на одного. Порвали его, как… А он со связанными руками. Уважать старших. Рвать их голыми руками… Я посмотрел на Серёгину единственную руку — она трусилась, его всего трусило. Я быстро вытер своё мокрое лицо и положил ему руку на плечи, пытаясь приободрить, но он отстранился и отвернулся от меня. — Они не первый раз насиловали. Только до этого пацаны, которым не повезло понравиться этим уродам, молча ложились под них. Ничего никому не говорили. Боялись, что их убьют. А Лёшка не стал бы молчать. — Тебя тоже?.. — я услышал свой глухой тихий голос и не узнал его, настолько голос сел от внутреннего потрясения. — Меня? — Сергей усмехнулся, и в этой усмешке было столько всего, что я пожалел, что спросил. Боль, досада, злость и ненависть, и покрывающая всё это полная безнадёжность. — Нет. Они били и насиловали многих, но инвалидом побрезговали. На меня у них не встало. Смешно. Правда? Хоть где-то я получил бонус за свою потерянную руку. Выблядки! Я поймал себя на мысли, что в тот момент меня покинули все силы. Меня будто придавило к земле тяжелым грузом, из-под которого я не мог выбраться. — Они тогда просчитались с ним. Он много куда обращался, но никто ничего не делал. Несмотря на это, через несколько месяцев многие из них попросили о переводе в другие заведения. Я не раз слышал их сожаления о том, что они его не убили той ночью. Тогда Лёшкино солнце потускнело. Он и сейчас улыбается, но уже не так. Как будто мешают никогда не заканчивающиеся тучи. Сергей развернулся и пошёл к корпусу, не дожидаясь от меня какого-либо ответа. Я стоял и думал, как после всего этого я смогу провести ещё три урока и ничего не разнести в этом грёбанном интернате. Внутри у меня всё горело и сжималось от того, что я о нём узнал.

***

Несколько дней я не решался встретиться с Лёшей. Не знал, как смотреть ему в глаза и что говорить. Мне казалось, что всё, что бы я не сказал, будет глупо. Но я сильно скучал по нему. И это чувство пересилило страх и неловкость. В один из вечеров я пришёл в спортзал, зная, что он будет там. Уроки уже закончились, и Лёша раскладывал по местам инвентарь и приводил всё в порядок. — Привет. — Привет, — он посмотрел на меня и сделал вид, что сильно занят, оттаскивая в сторону один из спортивных снарядов. — Лёх, я хотел извиниться. Хочешь? — я протянул ему булочку, которую взял на обеде в столовой. Я знал, что он их любил и всегда выпрашивал у повара добавку. Он недовольно глянул на меня, потом на булочку и отрицательно помотал головой. Я стоял молча и смотрел, как он готовил зал к следующему учебному дню. — Ладно. Давай. А то засохнет, — он подошёл и забрал булку. Потом посмотрел на меня и улыбнулся. — Лёш, если я могу что-то сделать… — Ничего. Если ты мне просто поверишь, без доказательств, этого будет достаточно. Я кивнул. Я верил ему безоговорочно. Он занёс булку в тренерскую, вернулся ко мне, и мы вместе продолжили наводить порядок. — Нур, бокс — это же так скучно, — он сложил ровно блины для штанги и посмотрел на меня с явной усмешкой во взгляде. — Скучно? — Ну да. Ты работаешь только руками, твои ноги почти не двигаются, и ринг такой маленький. Ты ограничен и в действиях, и в пространстве. — Не, Лёх, ты не прав. А что по-твоему веселее? Эта твоя акробатика? Ты ж ей нормально не сможешь защититься, — я сказал это и сразу же пожалел, вспомнив недавний разговор с Серёгой. Лёша нахмурился, всматриваясь в мои глаза, а потом вскинул с вызовом голову. — Не смогу защититься? Давай сейчас один на один. Ты — с этим своим боксом, и я — как ты её называешь, с акробатикой. Недавнее чувство вины сменилось азартом и желанием победить. Пусть и в шуточной борьбе. — Бой? — Зассал, Нур? — Нет, конечно. Боюсь, что завтра придётся отменить физкультуру у нескольких классов. — Ты за математику с хреноматикой свои бойся, — он задорно подмигнул мне. Лёша вышел на свободное пространство и стал прямо, выставив руки немного вперёд: — Давай, нападай! — Я не нападаю на тех, кто слабее, — я не считал его слабее, но хотел раззадорить посильнее. — Ах, так? Он кинулся ко мне, делая вид, что сейчас ударит в лицо, и я выставил блок. Он ощутимо ткнул меня локтем в рёбра и отскочил в сторону, увернувшись от ответной атаки. Лёша нападал на меня, делая обманные движения, и нанося несильные удары, а потом сразу уклонялся то в одну, то в другую сторону. После нескольких атак я выучил его стратегию и несколько раз ударил его, не сильно, только чтобы проучить. Какое-то время мы нападали друг на друга, нанося удары в основном по корпусу и рукам. Ни у одного из нас не было явного превосходства. — Всё! Применяю секретную тактику, — после очередной ничьей, Лёша остановился и весело глянул на меня. — Я тебя сейчас захихикаю. — Захи… что? — от этого странного слова я даже растерялся на секунду. — Бойся! Лёша быстро кинулся ко мне, обхватывая за корпус и начиная щекотать. Я с детства боялся щекотки. Даже лёгкие прикосновения к моим бокам заставляли меня извиваться всем телом. Я пытался вырваться из его рук, а он всё продолжал меня щекотать, вызывая содрогания от сильных приступов смеха. Не знаю, через сколько минут шуточного издевательства мне удалось скинуть его с себя на близлежащие маты. Я быстро сел на его бёдра, сразу наваливаясь сверху и прижимая его запястья своими руками к мягкому материалу. Мой голос сильно хрипел от долгого смеха, а лицо горело. Лёшка сначала пытался высвободиться из-под меня, но я был тяжелее и больше, и держал его крепко. Хотя позже я понял, что он бросил попытки сбежать и сдался добровольно не потому, что я был вроде как сильнее. Я поймал себя на мысли, что сидел на нём сверху и просто смотрел в его светлые глаза. Смотрел долго. А он смотрел в ответ и ничего не говорил. Потом мне показалось, что подо мной что-то начало твердеть и упираться мне в одну из ягодиц. Меня осенило догадкой, но я не знал, как реагировать. Это точно было его возбуждение, которое упиралось в меня через две пары наших штанов. Я хотел пошутить, но прикусил язык, чтобы не смущать его. Но он понял, что я заметил его реакцию, и его лицо залила алая краска. А ещё я осознал, что мне это не было неприятно. В голову внезапно пришла неправильная мысль. Я смотрел на его раскрасневшееся лицо и до безумия хотел поцеловать его искусанные и обветренные губы. Даже почти нагнулся, чтобы это сделать. Меня остановил только Серёгин голос, который донёсся от входной двери. — О! Вы здесь! А шо происходит? Это — новая борьба какая-то? Лёша быстро заёрзал подо мной, высвобождая руки и сталкивая меня в сторону. — Спорили, кто сильнее — боксёр или акробат, — он засмеялся, отворачиваясь от Серёги, чтобы скрыть сильное смущение и всё ещё заметное выпирание в паху. Мы договорились, что встретимся с Серёгой в столовой через полчаса, и он ушёл. Мне не надо было переодеваться, но я решил пойти с Лёшей в раздевалку. Не хотел уходить от него. Пока он переодевался, я старался не смотреть в его сторону, листая что-то в телефоне. — Лёх, Серёга часто пьёт? — я уже не первый раз замечал, что от Деткова иногда исходил еле заметный запах спиртного. Кроме того, иногда он выглядел чересчур весёлым. — Уже не так часто. Я стараюсь проводить с ним побольше времени, чтобы у него его не было на всякую херь. Каждый справляется с внутренней болью и своими демонами по-разному. Раньше он ещё и курил. — Траву? — я посмотрел на Лёшу, и он кивнул мне. — Да. Марихуану. Не слазил с неё. Думаешь, почему он стал учителем биологии и химии? Он ещё тогда отлично разбирался во всех этих саженцах, формулах, смесях, хер пойми ещё в чём. Вечно намешивал там всякое и курил. — И его допускают к работе с детьми? — я сильно удивился. — Отстраняли несколько раз, но из-за нехватки учителей снова брали обратно. Работать здесь мало желающих. Я до сих пор не пойму, как ты сюда попал. — Чудом, Лёш. Только чудом. Он переодевал футболку, и я снова непроизвольно уставился на его спину. Он это почувствовал и отвернулся. Я встал и подошёл к нему. Он хотел отойти, но остался стоять, всё ещё держа чистую футболку в руках. — Лёш, ты мне можешь сказать, от чего они? — Нур, я не хочу… И я его понимал и не настаивал. — Не хочу, чтобы ты меня жалел. Я уже выписал Серёге звиздюлей за то, что он тебе всё рассказал. — Я не буду тебя жалеть. Он вскинул голову и посмотрел на меня. — Если ты сам об этом не попросишь. — Не попрошу. Не надейся. Лёша быстро надел футболку, а потом повернулся ко мне лицом. — Это от металлических носков ботинок. Мне как будто дали этим самым ботинком под дых. — Ты же уже знаешь, что меня часто били, когда я был здесь учеником. У охранников были такие ботинки. Он смотрел на меня и ждал моей реакции. А у меня внутри снова начало всё бурлить, хотелось выть и кричать. Хотелось обнять его и увезти от всего этого мерзкого мира в другую реальность. — Но мне не было настолько плохо, как некоторым. У нас в младших классах был мальчик Веня, Вениамин. На два года младше меня. Такой милый мальчик с голубыми глазами, блондин. И он всегда молчал. Над ним часто смеялись старшие, потому что он никогда не давал сдачи, не давал отпора, и все этим пользовались. Я тоже был таким же. До того, как меня начали бить. Тоже постоянно его задирал. Лёша горестно усмехнулся, отворачиваясь от меня в сторону. — У Вени были тёмно-серые штаны, в которых он ходил и летом, и зимой. Совсем тёмные. И в какой-то момент на его штанах сзади появились пятна, почти чёрные, которые никогда не отстирывались. Я его постоянно за это стебал. Знаешь, дети такие злые, всегда находят какой-нибудь изъян в других, чтобы к ним самим было меньше вопросов. Я всегда смеялся над ним, что у него руки выросли из задницы, и он не может нормально постирать себе штаны. А он всегда молчал, никогда не отвечал мне. Однажды одноклассники сильно доставали его: смеялись, толкали, говорили много всего плохого, когда учителя не было в классе. В ту ночь он попытался покончить с собой. Во время обхода дежурные успели его снять с ремня, на котором он пытался повеситься на двери. Тогда же у него в комнате нашли стул, который он всегда накрывал полотенцем. На светло-коричневой обивке везде были засохшие пятна крови. Мы все тогда поняли, что тёмные пятна, которые не отстирывались с его штанов, за которые я его постоянно стебал, тоже были кровью. Лёша тяжело вздохнул. — Веня был любимчиком некоторых учителей, и они его могли забрать из комнаты посреди ночи несколько раз за неделю. Его постоянно рвали и не давали ранам нормально затянуться. Швы, которые ему накладывали в медпункте уже просто не держались на истончившейся коже. Я тогда хотел разбежаться и удариться головой о стенку, чтобы убиться, чтобы не чувствовать того стыда, который выедал у меня всё внутри. Я смеялся над ним, не зная, через что он проходил каждую ночь с этими мразями. Лёша пнул свой шкафчик, и тот громко и жалобно зазвенел. — Знаешь, что у нас было в медпункте из лекарств? Я не знал и отрицательно покачал головой. — Иголки с нитками, чтобы заштопывать нас, противорвотное, слабительное и горы обезболивающего. Чтобы мы ничего не чувствовали. Никогда ничего не чувствовали. Я даже не знаю, чем занимался бы медбрат, если бы не наши учителя. Они постоянно подкидывали ему работу, — Лёша глубоко вдохнул, потом выдохнул, успокаивая сильное волнение. — Веня вышел из интерната после своего совершеннолетия и закончил то, что не закончил здесь. Его похоронили за государственный бюджет на кладбище в Окраинске. Я ходил на его могилу, просил прощения. Но ему это было не нужно. Ни при жизни, ни после неё. Это было нужно только мне, но я… Я увидел, что он беззвучно плакал. Стоял и содрогался всем телом. Молча. Я его обнял, не давая вырваться, прижимал к себе крепко, гладил по голове. Через несколько минут я почувствовал, что он немного расслабился и перестал трястись. — А Серёга… он не буйный, — Лёша посмотрел на меня и улыбнулся сквозь слёзы. — Я присматриваю за ним. Он бы никогда не сделал пацанам ничего плохого. Он уже бросил курить. Сейчас может выпить пива и то не сильно часто. Мы стояли какое-то время, прижимаясь друг к другу, думая каждый о своём. — Лёш, что тебе помогает справляться с внутренними демонами? — меня действительно интересовал этот вопрос, потому что я не знал, выжил бы я сам после такого. — А я их прогнал к херам. Сказал, что у меня нет на них времени, — Лёша засмеялся. — Я стараюсь гасить их в спорте. С пацанами много занимаюсь. Иногда организовываю им поездки куда-нибудь, чтобы они могли увидеть что-то кроме этих мрачных стен. Мы летом были в одном заповеднике. Там было клёвое озеро. Может быть, покажу тебе его когда-нибудь. А следующим летом я хочу их повезти ещё куда-то. — Ты когда-нибудь был на море? — Был. Долго ехал отсюда. Но оно того стоило, — Лёша искренне улыбнулся. — А океан видел? — Нет. Так далеко я не заезжал, — я увидел на его лице еле заметную тень грусти. — А ты был? — Да. Подрабатывал какое-то время на свадьбах ведущим и на заработанные деньги поехал на неделю в Португалию. — Нихрена себе. Океан красивый? — Его надо видеть. Так тяжело описать. Лёша постоял несколько секунд с мечтательной улыбкой на лице, а потом направился к выходу. — Пойдём, Нур, а то Серёга снова нас будет искать. Я кивнул, а в голове сделал пометку заказать тем же вечером ему подарок.

***

Через неделю был недельный перерыв, во время которого ученикам давали время на самообучение и подготовку к промежуточным тестам. Чтобы пацаны совсем не загрустили и не начали маяться от безделья, несколько учителей уговорили директора повезти воспитанников в город, в местный кинотеатр. Для пацанов, которые редко покидали стены интерната, это было целым событием. Всем учителям были выданы чёткие инструкции, чтобы мальчишек не оставляли самих и пересчитывали каждые полчаса. На нескольких заказных автобусах мы приехали в центр небольшого городка. Кто-то из учителей купил билеты, и мы организованной толпой повалили внутрь, делая кинотеатру дневную кассу. Когда я наконец-то рассадил свой класс, сел на крайнее место у прохода. Мы заняли весь ряд в двадцать шесть мест, кроме одного сидения. Двадцать пять мальчишек в моей ответственности, плюс я, минус один с расстройством желудка, который остался в интернате в медпункте — всё сходилось. Дурацкая привычка преподавателя математики — всегда и везде считать и перепроверять все цифры. Я повернул голову к проходу и увидел Лёшу. Он искал свободное место — его класс уже тоже расселся на два ряда ниже, заняв все места, и ему, как закреплённому за классом преподавателю, места не хватило. Ох, Лёшка, как всегда кого-то не посчитал. Я его негромко позвал и пересел на одно сидение левее. Он увидел освободившееся кресло и обрадовался. Хотел сказать что-то, но все уже притихли — на экране показывали анонс новых фильмов на ближайшие месяцы. Потом на экране начались приключения студентов, которые нашли старую карту и отправились через целый материк искать сокровища. Фильм был неплохой, но он меня вообще не интересовал. Моё внимание было полностью приковано к тому, кто сидел от меня справа. Я старался не смотреть в сторону Лёши, и это давалось с большим трудом. Периодически я посматривал на наш ряд влево, чтобы проверить, что все ученики всё ещё были на своих местах, и никто ничего противозаконного не делал. Где-то в середине просмотра я почувствовал, как его рука прижалась к моей справа. Совсем робко, будто случайно. Моя правая рука лежала на широком подлокотнике и мизинцем ощущала тёплое касание Лёшиного мизинца. Его левой руки. Я быстро глянул на него, но он смотрел на экран. Потом тоже быстро посмотрел на меня, улыбнулся и смущенно отвёл взгляд. Но руку так и не убрал, оставляя меня в неведении — сделал ли он это специально или нет. Прошло минут пять, и его мизинец чуть приподнялся, робко погладил мой палец и снова опустился на место. Я почувствовал, как в груди быстро заколотилось сердце. Я не знаю, почему такой незначительный жест вызвал у меня внутри бурю эмоций. И мне это не показалось неправильным. Ни разу. Наоборот, в душе я радовался как ребёнок. Прошло минут десять мучительного ожидания, и я осмелел настолько, что положил свою руку на его и замер. Ждал, уберёт он свою руку из-под моей или нет. Минуты тянулись нереально долго, но его рука не двигалась. Я снова быстро повернул к нему голову. Он смотрел на экран и улыбался. Такой светлой и довольной улыбкой. Совсем не так наблюдают за размышлениями героев о местонахождении клада. Я тоже улыбнулся и тоже перевёл взгляд обратно на экран. Я ощущал его тёплую руку под своей. Она была чуть меньше и так органично вмещалась в мою ладонь. А потом он начал двигать рукой из стороны в сторону, совсем чуть-чуть, и я решил, что он хочет высвободиться. Я приподнял свою руку, но он воспользовался этой кратковременной свободой, чтобы проскользнуть своими пальцами между моих и сцепить их плотно в замок. И моё сердце чуть не сошло с ума — начало выколачивать больше ста ударов в минуту. Мне казалось в тот момент, это был такой интимный жест — интимней, чем мог бы быть секс. Хотя, что могло быть интимнее занятия любовью? И ещё он был таким родным. Будто мы соприкоснулись и соединились душами в тот день. Я посмотрел на Лёшу. Он смотрел на меня и счастливо улыбался. Я взял со своих коленей куртку и положил сверху на наши руки, закрывая от внешнего мира то, что было только нашим. Чтобы никто не мог увидеть нас и навредить только зарождающемуся ростку нашего счастья. Мы так и просидели до конца сеанса. Рука в руке, с плотно переплетёнными пальцами. И я был безумно счастлив. Как мало мне тогда было нужно для счастья. Когда фильм закончился, мы вывели всех инатовских на улицу, пересчитали и посадили обратно в автобусы. Лёша занял место рядом со мной, хотел обсудить фильм. Но кого я обманываю? — Нур, ты помнишь, был похожий фильм про студентов? Только они тогда просто ездили автостопом по всему миру. Там ещё такая прикольная тема была про разную музыку. Мы его смотрели, когда были в выпускном классе. — Что-то похожее припоминаю. Но я тогда точно не в последнем классе учился, — я понял, о каком фильме он говорил. — А тебе, вообще, сколько лет? — Двадцать четыре. — Сколько? Двадцать четыре? — Лёшино лицо сильно вытянулось. — Я думал, что ты старше меня на несколько лет. А ты младше на три года. Ты, получается, мало́й, — он начал задорно смеяться, хлопая меня по плечу. — Это я малой? — А кто ещё? — Ещё раз назовёшь меня малым, уроки физкультуры точно придётся отменить на несколько дней, — я, конечно же, шутил. — Малой, а такая дылда, — до самого интерната он никак не мог успокоиться, а я был рад, что снова смог вызвать улыбку на его лице.

***

Как только я получил посылку, которую ждал из столицы, сразу поспешил в спортзал. Уроки только закончились, и Лёша как обычно наводил в зале порядок. — Лёх, помнишь, ты у меня спрашивал про океан, какой он? Он посмотрел на меня и кивнул. — Я не могу тебе показать его весь сейчас, но могу подарить маленький кусочек. В светлых глазах вспыхнуло удивление и сильный интерес. Я достал из кармана полученную по почте коробочку и протянул ему. Лёша не сразу её взял, никак не мог поверить, что кто-то дарит ему настоящий подарок. Взяв её наконец-то в руки, он открыл чёрную крышку и уставился на маленькую прозрачную бутылочку на серебристой цепочке. Внутри бутылочки плескалась слегка голубоватая жидкость и маленький кораблик, похожий на обычный белый бумажный кораблик, который мы всегда в детстве делали из вырванных листов школьных тетрадок. — Это что? — Это — настоящая океанская вода, из Индийского Океана. Кулон такой. — Да ладно! — Лёша взял цепочку, поднимая бутылочку в воздух и заставляя кораблик качаться на миниатюрных волнах. — Честно. Я купил специально для тебя. Чтобы у тебя был свой маленький океан, пока ты не доедешь до настоящего. Я посмотрел на его глаза и, мне кажется, я не видел более детского и счастливого взгляда у взрослого человека. Лёшка так искренне радовался такому незначительному подарку, что мне хотелось ещё тогда бросить всё к чёртовой матери, сгрести его в охапку, купить билеты на самолёт и показать ему настоящий океан. Выплеснуть его к Лёшиным ногам. Только чтобы снова увидеть его счастливые глава и такую же улыбку. Я понимал, что ему не так часто дарили подарки, если вообще дарили, и мне стало стыдно, что я раздумывал, дарить ему вообще подарок или нет. Его глаза и улыбка в тот день были бесценными. Он на секунду задумался, потом подошёл ко мне, потянулся вверх и поцеловал в щёку. Я стоял, не двигаясь, не зная, как мне реагировать. Я однозначно знал, что хотел бы сделать, очень хотел, но побоялся. — Спасибо, Нурик. Я буду хранить наш океан, пока мы не поедем к настоящему. Договорились? Ты же поедешь со мной, малой? — Договорились, Лёш. Только если ты не будешь называть меня малым, — я улыбнулся, снова сдерживая нахлынувшие эмоции. Он тогда впервые меня так назвал. Так же, как меня всегда называла мама и дедушка.

***

Осенние дни тянулись долго, не часто радуя хорошей погодой. Но я даже не обращал на это внимания. У меня в жизни появилось своё солнце, которое своими лучами и улыбкой делало каждый день светлее. В один из таких дней, когда до конца очередного урока было ещё минут двадцать, в дверь постучали. Уроки здесь редко прерывали, поэтому я удивился. Моё удивление стало куда сильнее, когда в открывшейся двери я увидел Лёшу. Он заглянул внутрь, улыбнулся и посмотрел на притихший класс. — Нурлан… Алибекович, Вас Геннадий Георгиевич просил зайти к себе, — он опять улыбнулся и посмотрел на меня в ожидании. По классу прошёлся еле заметный радостный шёпот — ещё бы, я собирался провести в эти последние двадцать минут опрос, а тут вырисовывалась такая лафа для всех. — Это не может подождать до конца занятия? — я посмотрел в задорные светлые глаза, уже зная ответ, но не спросить не мог. — Вы же знаете Геннадия Георгиевича. Если ему что-то нужно… — Хорошо, — я поднялся со своего стула, закрывая журнал и пряча его в стол. — Мартынов, назначаю тебя главным на следующие двадцать минут. Все, можете начать подготовку домашнего задания на четверг. Открывайте задачи к пятой главе. Узнаю, что вы шумели, на следующую неделю домашнее задание будет в двойном объёме. Всё понятно? Класс тихо закивал в радостном ожидании, когда же я уйду. Я, конечно же, знал, что никто не будет делать никакое домашнее задание, но сделать вид строгого учителя было нужно. Выйдя из кабинета, я глянул на довольное лицо Лёши. — Он меня не вызывал. Ведь так? — я приподнял бровь, делая вид, что недоволен Лёшиной шалостью, но внутренне был безумно рад, что он меня вытащил с урока. — Пойдёмте, Нурлан Алибекович. Лёшка пошёл по коридору, направляясь в сторону спортивного корпуса, и я пошёл за ним, ничего не спрашивая. Мы прошли спортзал, раздевалку и душевые и свернули за угол, где было несколько подсобных помещений. Лёша открыл ключом дверь, и мы зашли внутрь, в совсем маленькую комнатушку. Внутри на нескольких заполненных разными коробками стеллажах, хранили всякие хозтовары для чистки спортзала и других помещений. А ещё там был маленький столик в центре комнаты и два складных стула. На столике красовалось несколько тарелок с едой и два стакана. Всё это явно не относилось к кладовой и было сюда принесено заранее. И я сразу догадался кем. Лёша закрыл дверь изнутри и повернулся ко мне с широкой улыбкой. — Нурлан Алибекович, я хотел Вас пригласить на обед, — его щёки покраснели от сильного волнения и смущения, вызывая на моём лице широкую улыбку. — Алексей Сергеевич, а это не могло подождать до конца урока? — я был счастлив, что мы оказались вдвоём здесь и сейчас, но хотел его немного подразнить. — Не могло. На перемене было бы слишком много лишних глаз, — Лёша опустил свои глаза и указал мне на один из стульев. — Садись. Тут, конечно, не ваши столичные рестораны, но… — Тут намного лучше, Лёш, — я хотел сейчас же притянуть его за руку к себе и поцеловать, но сдержался. Опять побоялся сильно торопить события. Мы обедали вдвоём в маленькой коморке, шутили и смеялись, и я тогда подумал, что другого мира в тот момент вообще не существовало. Только нас двое, пюре с котлетами и яблочный сок с булочками. И больше ничего не было нужно для счастья. У меня было ещё два урока после обеда и, как бы я ни хотел остаться с Лёшей там до вечера, мне пора было уходить. — Лёх, всё было очень вкусно. Спасибо тебе. — Не за что, — он улыбнулся. — Можно сказать тебе спасибо? — Ты же уже сказал, — Лёша немного удивился моему вопросу. — Не словами. Можно я?.. Если тебе будет неприятно, то я сразу прошу прощения. Не дожидаясь его ответа, я подошёл к нему, наклонился и поцеловал в губы. Просто прижался к ним своими губами и не двигался. Лёша тоже стоял, ничего не предпринимая. Я отстранился и посмотрел на него. Он стоял молча, а его щёки заливал сильный румянец. — Нур, зачем ты это сделал? — Ты мне нравишься, — я думал, что не смогу сказать эти слова вслух, но они вылетели так легко и свободно. Лёша улыбнулся искренне и радостно, и у меня внутри всё отлегло. — Ты не сказал мне спасибо за булочки, — он прищурился, продолжая улыбаться. Я подошёл к нему вплотную, взял его голову в свои руки и начал медленно целовать его улыбку. И он отвечал на поцелуй. Обхватывал мои губы своими, разрешал моему языку проникать внутрь и встречаться там с его языком. Я никогда не целовался с другим парнем, и это было, с одной стороны, странно, но, с другой стороны, — как будто мы этим занимались до этого всю жизнь. Никаких неловких движений или неприятных моментов. Так знакомо и так приятно. Он обнял меня за пояс и иногда даже пытался перехватить инициативу, на что я смеялся через поцелуй, утягивая его ещё глубже и глубже в наш мир. Только наш. В тот день я-таки опоздал на свой следующий урок. Очень долго «говорил спасибо» Лёше. А потом — он мне. И так по очереди.

***

В очередной ничем не примечательный понедельник, после уроков, я услышал в коридоре громкое обсуждение учениками какой-то драки. Вслушавшись в разговор, я узнал, что Лёша снова ругался с директором, и охрана его побила. Его отстранили на неделю от занятий. Лёша уже находился в медпункте. Весь интернат говорил об этом. Я не знаю, почему я узнал об этом практически последним. Мы виделись с ним накануне вечером, но он мне ничего не сказал о том, что планировал идти и снова говорить с Кармановым. Я бросился в медпункт и нашёл его там. Лучше бы я не смотрел на него. Его сильно избили. И, как я уже догадался, в ход шли и дубинки тоже. Когда я практически забежал внутрь, медбрат как раз заканчивал зашивать ему бровь. Лёша глянул на меня и отвёл глаза, как нашкодивший мальчишка перед родителями. — Лёш, ты как? Он молчал. Я быстро осмотрел медпункт, и, кроме нескольких кушеток, стола со стулом и одного шкафа с лекарствами, внутри ничего не было. Лёша был прав. В приоткрытом шкафу было видно только бинты и несколько видов упаковок с таблетками. Противорвотное, слабительное и обезболивающее. На большее лечение, видимо, трудные подростки не заслуживали. — Тебе повезло, что нет переломов, — хриплый голос медбрата прервал мою мысль. — Хотя лучше один перелом, чем все эти твои ушибы. Он приподнял Лёшину футболку, чтобы ещё раз осмотреть, и бока были тёмно-бордовыми. Такими же были руки, местами. И часть лица. Я тогда подумал, что задохнусь от приступа ярости, когда увидел его тело. — Я зашил тебе затылок. Бровь тоже скоро перестанет кровить. Придёшь завтра, я посмотрю. — Лёш, не уходи никуда отсюда. Он хотел что-то возразить, но я быстро выскочил из медпункта, намереваясь разнести вдребезги и пункт охраны, и кабинет директора. Прибежав в административный корпус, я застал Карманова, нескольких охранников и врача частной клиники в его кабинете. Пока Лёшу «лечили» ниткой с иголкой и обезболивающим в местном нищенском медпункте, повреждения охранников обрабатывал высокооплачиваемый доктор. Несмотря на кипевшую внутри ненависть и ярость, я сильно обрадовался, увидев охранников. Им тоже прилично досталось. Лёша успел им навешать по полной. Увидев меня и моё выражение лица, директор напрягся, но постарался не показать этого. — Тебе что здесь надо? — Закончить то, что не закончил Лёша, — в ярости я скинул со стола на пол стоявшую там бутылку воды и какие-то документы. Врач и один из охранников смотрели на меня с испугом. Второй охранник вскочил с места и схватил дубинку. И я приготовился к драке, уже продумывая в голове, кого и как буду бить. — Стоять! — Карманов сказал громко, пытаясь взять ситуацию под контроль. — Будь хоть ты умнее. Щербаков сам напросился. Он первый напал на охрану. — Если бы я работал здесь первый день, может быть, я ещё и поверил бы, — мои сжатые кулаки уже практически пошли в бой, не знаю, что меня останавливало от того, чтобы всех присутствующих, кроме врача, отправить надолго в больницу, а то и того хуже. — Он бросается голословными обвинениями. Я понимаю, что у него детская травма, и ему пришлось нелегко. Но я и так вошёл в его положение и взял его на работу. Постоянно мирюсь с его выходками и не увольняю, хотя давно мог бы. — Лёша не стал бы бросаться неправдивыми фактами, — я знал, что он заговаривал мне зубы, пытался успокоить, чтоб я их там не поубивал. — Он сильно привязывается к этим детям. Для него это личное. Я, как директор этого заведения, отвечаю за каждого ученика, и у меня нет намерений им вредить. Я чувствовал, что он нагло врал, но у меня не было на руках никаких доказательств. Я подошёл к столу и перевернул его вместе со всем, что на нём лежало. От бессилия и ярости. — Если ещё раз кто-то хоть пальцем его тронет, убью, — по их виду я понял, что они мне поверили. Выматерившись, я вышел из кабинета и снова направился в медпункт. Лёша уже порывался идти к себе. Я провёл его до его комнаты, хотя он мог передвигаться без чьей-либо помощи вполне нормально. За долгие годы частых избиений он научился быстро «зализывать» раны и заглушать боль от ушибов, растяжений и иногда даже переломов. Мы зашли к нему, и я убедился в том, что внутри было безопасно, и ему ничего не угрожало. Как минимум, если бы он запер дверь на ключ и массивный шпингалет, который он поставил сразу, как только вернулся в интернат несколько лет назад. Я хотел попрощаться и оставить его отдыхать, но Лёша вдруг подошёл совсем близко, обхватил обеими руками мою голову и припал своими губами к моим. Я хотел отстраниться, боялся сделать ему больно, но он меня не отпускал. Он целовал меня, касаясь пока только губами, потом еле ощутимо огладил мои губы своим языком, а затем просунул его глубже, и я сдался. Прижал его к себе совсем крепко, стараясь не давить на ушибленные места. Во рту я чувствовал вкус крови. Его крови. Разбитая губа или что-то внутреннее. И я снова хотел отстраниться, но он не давал мне отойти. Лёша начал толкать меня к кровати и, когда я упал на неё спиной, стараясь приподняться, чтобы сесть, залез сверху, продолжая выцеловывать мои губы, щёки, шею. Иногда он выпускал тихие стоны, если я случайно касался мест ушибов. — Лёш, Лёш, Лёш... — он меня не слушал, продолжая целовать. — Давай не сейчас. Тебе надо отдохнуть. — Нет, Нур, пожалуйста… Не уходи. В его голосе наряду с очевидным желанием слышалась мольба и нежелание оставаться сейчас в одиночестве. — Я так хочу тебя. Прости, если тебе это неприятно. Прости… — он отстранился и посмотрел на меня, ожидая, какой будет моя реакция. Я видел, что всё его тело напряглось, будто ожидая удара. — Ты мне так нравишься. Я не знаю, как это получилось. Мне никогда не нравились парни. Я всегда был только по девушкам. Даже хотел жениться, но с тобой всё по-другому. Я не знаю, что со мной не так. Когда ты на меня смотришь, я… — он на секунду замолк, ища подходящие слова. — Я задыхаюсь. Как будто ты смотришь в самую душу. Твои глаза такие узкие, но в них виден целый мир. На меня никто так не смотрел. Может, мне всё это показалось. Прости… Я знаю, что ты говорил, что ты не по мальчикам. Ты можешь уйти, и я не буду к тебе больше приставать, но я не могу больше сдерживать себя. Я так хочу тебя. Он снова припал к моим губам, целуя и не давая сказать ни слова. А у меня и не было что ему возразить. В тот момент я тоже безумно его хотел. И такая мысль посещала меня уже не первый раз. И каждый раз я очень сильно боялся сделать ему больно. Я вспоминал слова Серёги и даже не представлял, как я смогу к нему прикоснуться, чтобы он не подумал, что я хочу сделать что-то плохое, сделать ему больно. У меня до этого были девушки, много девушек, но ни с одной из них я не чувствовал столько нежности сколько с Лёшей. С парнем, в котором после всего, что с ним произошло, и что он видел в интернате, должны были остаться только агрессия, ненавись и злоба, но никак ни нежность и трепет, с которыми он ко мне прикасался и целовал. Я сел ровно и прервал ненадолго наши поцелуи, потом аккуратно сдвинул его с себя, укладывая на спину, и продолжил уже целовать сам. Немного приподнял его футболку, стараясь не касаться рёбер, и начал гладить и целовать живот. Потом медленно стягивал вниз его спортивные штаны, которые уже совсем откровенно натянулись в паху, демонстрируя сильное возбуждение. Лёша лежал, пытаясь успокоить шумное тяжелое дыхание и смотрел на меня сверху-вниз. Я целовал низ его живота, гладил языком напряжённые мышцы, медленно двигаясь всё ниже и ниже. Когда я поцеловал его возбужденный член, Лёша закрыл глаза и громко выдохнул. Вцепился обеими руками в одеяло на кровати и непроизвольно толкнулся вверх, проехавшись своей влажной головкой по моим губам. Я взял в руки его член и начал медленно целовать потемневшие вздувшиеся вены, обнажившуюся гладкую головку, заставляя его свести брови от концентрированного удовольствия. Я никогда не был с другим мужчиной. Но я очень хотел сделать ему приятное, и уже давно понял для себя, что это не было для меня ни стыдно, ни пошло. Это казалось с ним таким природным, несмотря на то, что я никогда в жизни не думал заводить интимные отношения с мужчинами. Они меня абсолютно не привлекали. С Лёшей всё было по-другому. Я видел в нём только человека, который мне безумно нравился, в том числе физиологически. Мне тогда не было стыдно. Я хотел, чтобы ему было хорошо, чтобы он забыл о боли, стыде и страхе. Чтобы он просто получал удовольствие от моих действий. Я так хотел снова увидеть на его лице только радость и счастье, поэтому даже не задумывался о том, как это выглядело со стороны. Я быстро водил кистью по его вздыбленному члену и целовал его, не переставая. Каждую венку и неровность. До тихих тяжёлых стонов, которыми он меня награждал. Прошло всего несколько минут, он сильно напрягся и излился мне в руку тёплым и вязким. Потом глянул мне в глаза, прерывисто дыша. Его лицо было пунцовым от смущения. — Прости, Нурик. Прости, что… так быстро. С тобой рядом я… — он умолк. — Всё нормально, Лёш. Слышишь? Всё хорошо. Тебе не за что извиняться. Он посмотрел на мои штаны. Теперь краснел уже я. Мой член выпирал из натянутых в паху штанов совсем неприлично, демонстрируя, насколько сильно он мне нравился. Я наклонился к нему, становясь на локти, и начал снова целовать его лицо. Неспешно и аккуратно. Он стащил с меня футболку, отправляя куда-то на пол, а потом стянул вниз штаны, не снимая полностью. Ему было трудно подниматься. Я чувствовал, как мой стоящий колом член упирался в Лёшу, куда-то в его бедро, а потом в низ его живота, и от этого моё тело сходило с ума. Я думал, что меня разорвёт от возбуждения. Наконец-то я мог поцеловать и потрогать его везде. Наслаждаться его улыбкой и проскакивающими через неё его тихими стонами. Всё ещё стоя на локтях, я медленно тёрся об него, ощущая, что его собственный член уже снова твердел, упираясь в меня и сталкиваясь с моим органом. Лёша опустил свою руку на меня и начал гладить разрывающийся от удовольствия член. Мне давно не было так хорошо. Он чередовал быстрые движения с лёгкими поглаживаниями, сжимал крепко, чтобы потом отпустить на время и поцеловать меня в губы до головокружения. Я столько раз занимался сексом, но впервые в своей жизни занимался любовью. Любовью с другим парнем. Мы оба до этого не особо жаловали геев, но то что происходило между нами в те дни не казалось нам странным или неправильным. Желанным - да, прекрасным - конечно. Таким, что ни один из нас не смог устоять от соблазна. Мы прижимались друг к другу, чтобы чувствовать всем телом, чтобы дышать друг другом через кожу. И целовались, чувствуя горячее трение между наших тел. Единственное, что немного тушило мой пыл, — его ушибы. Я всё время напоминал себе не давить на болезненные места. Но даже с ними, мне кажется, Лёша получал удовольствие. Когда мы оба были уже на грани, я сел перед ним и начал совсем быстро водить своими руками по нашим членам. Он сначала смотрел на меня помутившимися от сильного возбуждения глазами, а потом закрыл их, снова отдаваясь в мои руки. Наверное, именно тогда я подумал, что хочу прожить с ним всю свою жизнь. Пусть даже в этом маленьком городке и никому не нужном интернате. Когда сердцебиение успокоилось, и мы смогли нормально дышать. Я нашёл какие-то салфетки и вытер его и себя, собираясь уйти. — Нур, не уходи, пожалуйста. Останься со мной до утра. — Ты боишься, что они?.. — Нет, не боюсь. Их я давно уже не боюсь. Да и вряд ли они решатся что-то сделать сегодня. Сильно много свидетелей было. Я просто… Просто я боюсь, что всё это пропадёт. — Что пропадёт? — Всё, что было здесь только что. Ты уйдёшь, я лягу спать, а потом проснусь и… — Лёш, это всё было. И будет ещё, если ты захочешь. Он посмотрел на меня такими радостными глазами и улыбнулся. — Я останусь, если тебе так будет легче. Но тебе нужно отдохнуть. Хорошо? Лёша кивнул, пододвигаясь на узкой кровати ближе к стенке, чтобы я тоже мог лечь. Мы лежали долго, и я уже даже думал, что он заснул, но он не спал. И я решился задать вопрос, который так долго не давал мне покоя. — Почему ты вернулся сюда снова, после всего, что случилось тогда? Ты же мог найти работу в любом другом месте. — Мог. Только они не могут найти себе другое место для жизни. Их нигде никто не ждёт. Если я могу сделать их жизнь хоть чуть-чуть лучше, то я останусь и сделаю... — Зачем ты опять пошёл к Карманову? — Я узнал, что Алика заберут через несколько недель. Он вдруг медленно выпутался из моих рук, сполз с кровати и подошёл к шкафу. Покопавшись в одном из ящиков, достал грязно-розовый комок. Развернул его, и я увидел пару носков. — Нур, я не сильно люблю розовый цвет. С некоторых пор я его ненавижу, — он посмотрел на носки у себя в руках. — Зачем тогда ты их купил? — Когда-то они были белыми. До той ночи в подвале. А потом они стали красными, когда я валялся на полу. Я не помню, как меня привезли в больницу, но эти носки — то немногое, что осталось на мне из одежды после всего. Какая-то медсестра пыталась их там быстро отстирать, но до конца у неё не получилось, и они так и остались розового цвета. Она их хотела выкинуть, но я забрал и спрятал. — Зачем? — я смотрел на носки, и за несколько секунд они превратились из обычного предмета одежды в свидетеля чудовищного преступления. — Я хотел, чтобы они всегда были со мной, чтобы я не забывал о том, как я их ненавижу. И «их» в данном случае явно не относилось к носкам. — Знаешь, чего я хотел больше всего тогда? Когда лежал в подвале, лицом в луже своей крови. Нет, не так. На что я надеялся? Я молча посмотрел на Лёшу, хотел попросить его не вспоминать ту ночь, но решил не останавливать. Если он хотел выговориться, то я готов был его слушать. Хоть всю эту ночь. — Я очень надеялся, что у них у всех никогда не будет детей. Я знаю, что у директора была семья, которую он никогда не показывал в интернате, никогда не привозил их к нам. Но его там не было в ту ночь. Там было семь человек, которые нас должны были учить и защищать. А вместо этого. И я… Я тогда старался не дышать глубоко, чтобы во рту не чувствовать вкус крови и не вырвать снова… И чтобы боль не была такой резкой в рёбрах. Я старался не думать, что происходило за моей спиной, что он там делал… Я лежал и очень надеялся, что ни у кого из них никогда не будет детей. Если бы я был ребёнком такого отца, я бы не смог жить, зная кем он был. Лучше сдохнуть сразу, чем иметь такие же гены. Лёша посмотрел на меня, и я постарался сдержать снова накатывающие слёзы. Чувствовал, как сильно сжались мои челюсти, пока я пытался справиться со всем, что бурлило внутри. Каждый раз, когда я думал о Лёшке, о том, что с ним тогда сделали, я не разрешал себе представлять всё это в деталях, потому что думал, что не выдержу такой картинки перед глазами и разнесу к херам всё в этом долбанном интернате. И в этот раз я себе этого тоже не разрешил. Мой мозг просто заблокировал прорывающиеся наружу сознания страшные образы. Он защищал меня, защищал нас и наше счастье. Он снова лёг на кровать, и я обнял его, аккуратно прижимая к себе. Его голова лежала у меня на плече, и я зарывался пальцами в его мягкие светлые волосы. Держал его руку в своей, пока он не заснул. Пока его дыхание не стало тихим и размеренным. Я не спал до самого рассвета. Хотел лежать с ним вот так и чувствовать его тепло рядом, любоваться им столько, сколько он мне позволил бы. Он проснулся до шести и, увидев меня, улыбнулся. — Ты всё ещё здесь. Я кивнул: — Лёш, я пойду к себе. Не хочу, чтобы у тебя были проблемы, если кто-то увидит, что я выхожу из твоей комнаты. Он хотел возразить, но согласился. Ушибы ещё ныли, напоминая о «заботливости» охраны интерната. Поцеловав его, я тихо вышел, стараясь не попадаться никому на глаза.

***

Каждую следующую ночь мы проводили вместе. То у него, то у меня в комнате. Я так любил его целовать. Всего его. Я касался губами каждого шрама на его спине в глупой надежде, что от поцелуя кожа разгладится, и шрам пропадёт. Сначала Лёша стеснялся и зажимался, но потом научился расслабляться полностью. Просто закрывал глаза, лежал, подставляясь под поцелуи, и улыбался. То, как он улыбался в такие моменты, было для меня ни с чем не сравнимым блаженством. В одну из ночей, когда мы лежали и просто целовались, он отстранился и долго смотрел мне в глаза. — Нур, если ты хочешь, ты можешь… — он не договорил, опуская глаза и разводя ноги немного в стороны, отчётливо давая мне понять, что я мог взять его полностью. Я не знал, как мне реагировать: плакать или улыбаться. Я понимал, что за прошедшие годы физические раны уже затянулись, но душевные всё ещё болезненно кровоточили, что могло стать непреодолимым препятствием для нашей полной близости. Он снова хотел пожертвовать собой, чтобы сделать хорошо кому-то другому. Чтобы сделать мне приятно. А я не хотел, чтобы это было так, и отрицательно покачал головой. — Ты больше не хочешь меня? — он посмотрел на меня с грустью во взгляде. — Лёш, я никогда никого не хотел так сильно, как тебя. Но я не хочу, чтобы ты думал, что ты мне что-то должен. Когда-нибудь. Может быть… — Когда? — Когда ты будешь готов не только физически, но и морально. Не сейчас. Я наклонился и поцеловал его. Он обнял меня за шею, плотно притягивая к себе, и не отпускал почти до самого рассвета. В другой раз я сам сделал глупость. Тоже хотел показать ему, что он для меня был всем, и что я готов был сделать то, что раньше никогда бы не принял для себя. Когда мы собирались улечься вдвоём на его кровати, чтобы посмотреть какой-то фильм, я вскользь упомянул, что если он хочет, то я не буду против оказаться «снизу». Он перестал улыбаться и долго молчал. — Не надо, Нур. Я вытерплю и прощу всё кроме предательства и жалости. Мне не нужен секс из жалости. Я понимаю, что ты хочешь мне помочь, но не надо таким способом. Я хочу, чтобы хотя бы здесь всё было по-честному. Он опять меня удивлял. Своей зрелостью и смелостью не молчать. Тогда мы пообещали друг другу, что будем честными перед своими отношениями, и если кто-то кому-то разонравится, то обязательно скажет второму и не станет «обузой из жалости». В те ночи мы всегда расставались до рассвета, расходясь по разным комнатам, чтобы не вызывать ненужных разговоров.

***

Прошло почти две недели после нашей первой близости, и практически каждую ночь Лёша открывал мне то, что долгое время сидело у него внутри. Если бы его душа была огромной камерой хранения в банке со множеством ячеек, то каждую ночь он распечатывал одну из них и раскладывал передо мной её содержимое. — В ту ночь директор уехал. Знаешь почему? Я догадывался, но не хотел его перебивать. Я видел, что Лёша снова хотел высказаться. — Чтобы не чувствовать себя дерьмом. Он думал, что если сделает вид, что ничего не происходило, или если он не будет знать наверняка, то ему так будет легче жить. Но с самого первого дня он уже запачкался в дерьме. По уши. И как бы он это не называл по-другому – вынужденные меры, необходимые для воспитания трудных подростков, или самооборона охраны от агрессивных мальчишек, которым в голову били гормоны — вонять это дерьмо не переставало. И оно воняло ещё больше, когда он видел всех нас. Тех, кого били и насиловали, над кем издевались. Он это понимал. Я точно знаю. Знаешь, он уволился через месяц после того, как я вышел из больницы. Продал свой большой дом и уехал с семьёй. Но свято место пусто не бывает. Поменялся директор, поменялась охрана и учителя, и поменялось дерьмо, которое они с собой принесли. И вонять не перестало. Когда я вернулся, я сделал всё, для того, чтобы мальчишек перестали бить, и чтобы к ним никто и пальцем не прикасался здесь, на территории интерната. Но эта сволочь нашла другой способ. Ты думаешь, что это усыновление — действительно было спасением для Олега, а теперь для Алика? — Лёш, нам нужны конкретные доказательства, которые можно отнести в полицию. Или в организации по защите прав детей. Он глянул на меня с некоторым разочарованием во взгляде. — Нур, мы уже всё это проходили. Я не раз был в полиции, в разных социальных службах. Я даже писал в какую-то там международную организацию, чтобы защитили тех, кто остался в интернате. И я не просил за себя. На тот момент я вышел из того ада, но многие мои друзья оставались там. И везде, в лучшем случае, от меня вежливо отмораживались. Говорили, что я, наверное, что-то не так понял, что у меня «чересчур чувствительное, максималистическое восприятие, которое характерно для моего возраста». Блять! Чересчур чувствительное восприятие? Я им сказал: «Восприятие становится чересчур чувствительным, когда тебя избивают до полусмерти, а потом вставляют в задницу кусок резины. Без смазки и предварительных ласк. И потом насилуют и насилуют, пока ты окончательно не потеряешь сознание». Лёшин голос срывался, а в глазах блестели слёзы. Я хотел его взять за руку и обнять, но он увернулся. — И знаешь, что они сделали? Просто выставили меня за дверь, чтобы я им не мешал продолжать верить в то, что они делают какое-то важное дело, за которое получают стабильную месячную зарплату. Тогда я понял, что спасти себя инатовские могут только сами. Никто нам не поможет. Ни один сильный мира сего. Мы сами должны стать сильными. Знаешь, что самое смешное? — Не знаю, — ничего смешного в этой истории я не видел. — Когда я вышел из больницы и несколько раз приходил к интернату, чтобы увидеться с Серёгой и другими пацанами, я пустил слух, что убью каждого из учителей и охранников, которые били меня в ту ночь. И они не объявили на меня охоту, чтобы добить. Они все трусливо съебались. Кто-то попросил о переводе в другой интернат не в нашем городе, кто-то просто уехал. Все они зассали. Испугались одного избитого пацана, потому что понимали — то, что я могу с ними сделать после их издевательств, может быть намного хуже их действий. Мне тогда нечего было терять. — Почему ты никому из них ничего не сделал? — внутренне я радовался, что Лёша не стал мстить им физически и разрушать себя дальше, хотя в моих мыслях не раз проскакивала не такая уже и призрачная мысль найти всех тех выблядков и отправить на кладбище. — Дал слабину, наверное. Не знаю. Я их не боялся. Не хотел становиться таким же дерьмом как они. Я добился того, что они все ушли из нашего интерната. И какое-то время пацаны жили спокойной жизнью. Я тогда решил уехать. Попал в соседней области в спортивный техникум, занимался акробатикой, ездил на соревнования. У меня даже неплохо получалось. Нашел себе девушку, — он улыбнулся и глянул на меня, проверяя мою реакцию на эти слова. Я улыбнулся в ответ и немного приподнял бровь: — Мне тут говорили, что ты жениться собирался. — Было дело, — он немного смутился. — Хорошая девчонка, и меня вроде любила. — Чего не женился? — Наверное, понял, что мне больше нравятся высокие красивые казахи, — он начал смеяться, заражая и меня. — Ох, и Лёха. В ту ночь мы много смеялись. — А потом мне написал кто-то из инатовских, просто рассказывал, как у них дела. Некоторые из наших вернулись обратно, чтобы работать там учителями или разнорабочими. Рассказал мне о новом директоре и о том, что планируют сделать программу по усыновлению пацанов из интерната. Я тогда ещё подумал, что как-то это было странно. Я тебе уже говорил об этом. Очень редко усыновляют пацанов после десяти-двенадцати лет. Таких уже не переучишь. И я решил вернуться. Немного не успел. Олега «усыновили» за месяц до моего приезда. Я не знал его лично. Попытался найти адрес его новой семьи, чтобы просто навестить. Чтобы убедиться, что всё нормально. Но указанный в его деле адрес был ненастоящим. Там было какое-то разрушенное здание в соседнем городе. Через несколько месяцев кто-то из инатовских кинул мне сообщение, что похожего на Олега парня видели в машине в Окраинске. В дорогой машине рядом с одним бизнесменом. И он совсем не походил на его сына. — Лёш, ты можешь дать мне всю эту информацию? Копии сообщений или фото? Хоть что-то? Я пойду к местным властям. Обещаю, я добьюсь ответов. Лёша посмотрел на меня и улыбнулся. Но я почувствовал в его улыбке жалость. — Могу, но я уже пытался. У тебя не получится. — Никто не запретит мне попробовать. Покажи мне всё, что у тебя есть. У меня есть знакомые в столичной прокуратуре, я им позвоню завтра. Он долго молчал, глядя на меня. — Хорошо. Я отдам тебе всё завтра утром. Мне нужно забрать из подсобки. Я не храню это в комнате.

***

Утром Лёша отдал мне коробку, обмотанную плотным слоем целлофана, и ушёл на свои занятия. Мои уроки начинались только после обеда. Быстро просмотрев содержимое коробки, я поймал попутку и поехал в город. Я дождался, пока меня примет директор местной социальной службы, которая из-за нехватки кадров, занималась помощью старикам и детям, неблагополучным семьям, рассматривала случаи насилия в семье, и кто его знает, чем ещё занималась. Только я начал свою речь, которую продумывал накануне в деталях, у меня зазвонил телефон. Я глянул и увидел Лёшин номер. Хотел сбросить, чтобы перезвонить позже, после встречи, но внутренний голос подсказал, что не надо. Я извинился перед директором и ответил. Сначала я ничего не понял, а потом осознал, Лёша говорил не со мной. Он набрал меня и оставил телефон где-то рядом, пока говорил с кем-то другим. Я услышал, что он говорил с Кармановым. Они явно были у него в кабинете, и внутри всё сразу сжалось из-за плохого предчувствия. В голове всё сразу сложилось — Лёша не хотел идти ни в полицию, ни в социальную службу, но вчера так легко согласился, когда я сказал, что могу пойти сам и попробую их убедить. Новое «усыновление» должно было произойти через неделю, и за Аликом должны были приехать опекуны. Как же я не понял этого раньше? Ещё вчера он всё уже решил для себя. — Тебе было мало в прошлый раз? — я отчётливо слышал недовольный голос Карманова. — Можете меня бить хоть каждый день, но я не дам тебе продать больше ни одного инатовского. — И что ты сделаешь? Попросишь помощи у своего нового дружка? — Не смей говорить о нём. — А то что? Лёша проигнорировал вопрос директора. — Откажись подписывать документы по липовому усыновлению. — Где охрана? — Они ушли. Слишком любят деньги. Или ты не знал? Не все хотят жить и постоянно вонять дерьмом. Даже за деньги. — Пошёл вон из моего кабинета! Я слышал в голосе Карманова новые нотки — отчётливый страх. Он не рассчитывал, что окажется с Лёшей наедине, и охрана бросит свой пост. — Я не уйду, пока ты не подпишешь отказ и не позвонишь липовым опекунам, чтобы они были в курсе, что их здесь не ждут на следующей неделе. — Не буду я ничего подписывать больше. Уже всё договорено. — Конечно, договорено. Я уверен, что ты уже даже потратил все откаты, которые тебе дали за Алика. И охрана уже тоже всё получила, наверное. Карманов молчал несколько секунд, а потом начал свои нападки на Лёшу. — А я всё думал, когда в тебе проявятся твои пидорские наклонности. Тебе же явно тогда понравилось подставлять зад под дубинку. Немного жёстко, конечно, но что взять с пидора. Твой дружок уже трахнул тебя, как следует? Я не знаю, как, но я почувствовал через телефон всю ненависть и злобу, которые закипели в Лёше после этих слов Карманова. И это была явная провокация. Он хотел, чтобы Лёше было больно, и чтобы он что-то сделал. — Лёша, нет! — я помню, как закричал это в трубку, до смерти перепугав всё ещё ждавшего рядом директора социальной службы. Но я не успел. Ухо больно оглушило звуком выстрела, а потом ещё одного. Я сбросил телефон и помчался в интернат. Как-то доехал обратно. Когда я подбежал к административному корпусу, где был кабинет директора, возле входа уже стояло несколько полицейских машин и две скорые. Я просто бежал, стараясь ни о чём не думать, не рисовать в мозгу чудовищные картины того, что там произошло. Внутренне я так злился на Лёшу, на то, что он согласился, чтобы я уехал. Усыпил мою бдительность своей покладистостью. Я должен был понять с самого начала — он никогда не будет играть по правилам и так, как от него того ожидали, никогда не смириться, никогда не простит. Не за себя — за остальных пацанов. Он вынашивал этот план давно и ждал, пока сможет его осуществить. А тут появился я, заставив его пересмотреть задуманное. Мне было горько от того, что он, несмотря на всё, что произошло между нами, не отступил. Я так верил, что смогу дать ему то, чего он был лишён, смогу сделать его счастливым, чтобы он перестал думать о мести. Но этого не случилось. Когда я забежал на второй этаж и кинулся к двери кабинета, то чуть не сбил с ног фельдшеров, которые быстро катили каталку. На ней лежал Лёша. Несмотря на шок, который всё ещё руководил большей частью моих действий, в моём мозгу промелькнула надежда — если они его везут без накинутого поверх головы покрывала, значит он был ещё живой. Без сознания, бледный, под окровавленным одеялом, но всё ещё живой. Я кинулся к ним, но меня остановил один из полицейских, не разрешая последовать за каталкой. Следом за Лёшей на каталке вывезли директора. Он тоже был ещё жив и тоже без сознания. Его голова была перевязана, и много крови уже успело просочиться через белую повязку. Когда я увидел, что он ещё дышал, и ему пытались оказать первую помощь, мной овладела ярость и ненависть, каких я ещё никогда не испытывал в жизни. Я плохо помню, что происходило позже. Помню, что оттолкнул полицейского, который удерживал меня за локоть, и кинулся ко второй каталке, чтобы добить эту мразь, но меня, наверное, перехватили. Я очнулся уже на полу, когда двое других полицейских пытались добиться от меня вразумительной реакции. Только когда я более-менее пришёл в себя и пообещал, что буду вести себя спокойно, меня отпустили. Один из них остался рядом со мной. Глянув через открытую дверь внутрь кабинета, я увидел на полу и на столе кровь, два пистолета по разные стороны стола и Лёшин кулон. Его сорвали с шеи, когда оказывали первую помощь. Светло-голубая жидкость и белый кораблик за окровавленным стеклом. Я спросил, могу ли я поехать с Лёшей в скорой. Мне не разрешили, и я решил ехать сам. Но меня отпустили не сразу, начали расспрашивать о том, что я видел или слышал, что я знал. После получаса мне всё-таки разрешили покинуть интернат, и я, выбежав на дорогу, остановил направлявшуюся в город машину. В Окраинске была только одна больница, только одно место, куда могли увезти моего Лёшу. Я плохо помню, как мы доехали. Помню, что сунул водителю всё, что у меня было в карманах, и он даже вернул мне обратно часть денег. После пререканий в регистратуре мне сказали, куда его увезли, а на входе в операционный блок даже разрешили остаться возле двери в отделение. Сказали, что оба пострадавших были ещё на операции. Никаких деталей мне не говорили. Я сидел на полу и ждал, уставившись в жёлто-серое бесформенное пятно на стене напротив – след от дождей, которые каждый раз просачивались через дырявую крышу и сбегали струями по стене. Как и везде в Окраинске, в больнице не хватало средств, чтобы всё починить, и чтобы люди жили в нормальных условиях. «И так сойдёт». Через какое-то время передо мной появился Сергей. Я не знаю, сколько прошло времени. Может, пять минут, может, пять часов. Просто в какой-то момент жёлто-серое пятно пропало, а на меня смотрело лицо Деткова. — Нур, он ещё жив? — Я не знаю, — я и вправду не знал. Пока я сидел возле операционного блока, ко мне никто не выходил и ничего не сообщал. — Ты знал? — я посмотрел на него, и мне показалось, что он испугался того, что было в моём взгляде. — Точно не знал. Я догадывался, что он может сделать что-то подобное, но надеялся, что он передумает. Из-за тебя. Я отвернулся. Я тоже очень надеялся на это, но мы оба ошиблись. — Когда полиция закончила обыск его комнаты, я пробрался внутрь и нашёл это, — Сергей протянул мне сложенный в несколько раз листок. — Ещё давно он мне показывал место за зеркалом. Так, на всякий случай. На всякий случай, — он повторил это печальным голосом. Я взял листок и какое-то время просто смотрел на него, не решаясь развернуть. Посмотрел на Серёгу, и он отошёл в сторону, видимо, подумал, что я не хотел читать при нём. Я даже и не думал об этом. Развернув лист, я увидел множество строчек, написанных Лёшиным торопливым почерком. Я видел в тренерской написанные им учебные программы. Я начал читать и передо мной стояли его глаза, их светлый блеск между неровных строк. «Нурик, мой Нурик. Так непривычно писать «мой». У меня в жизни было не так много «моего». Но мне это и не было нужно. А потом я встретил тебя. Никогда не забуду нашу первую встречу. Я тогда подумал: «Нихуя себе прикид! Может посоревноваться с директорским, и по-любому ещё и выиграет. Что этот тип забыл в нашей дыре?» Ты же мне тогда совсем не понравился. Честно. Это твоё высокомерие и напыщенность. Прикинь, я и такие слова знаю, как оказалось. И я подумал, что буду просто тебя игнорировать. Не вышло. Мне всегда казалось, что я никого никогда не любил и не смогу полюбить. Мама, конечно, не в счёт. Когда я попал в интернат, я перестал любить людей, я им перестал верить. Я верил только Серёге. Я не понимал почему, но тебе я тоже поверил. А потом я понял, я просто влюбился. Понял, и мне стало страшно. Влюбиться в другого пацана, если ты до этого всегда презирал геев — ну нихуя себе поворот. Да? Но я полюбил, в первый раз, и мне не стыдно повторить это ещё сотни раз. Жаль только, что не получится —ты ведь читаешь это письмо, а значит я уже ушёл. Но я ни о чём не жалею, кроме одного — тебя было слишком мало в моей жизни. Мне кажется, если бы мы даже прожили её полностью до ста с хреном лет, всё равно было бы мало. Я бы так хотел позвать тебя на настоящее свидание, купить тебе подарок — и это с моей нелюбовью тратиться. Говорить всякую любовную чушь. Хотя чуши ты от меня, уверен, наслушался. Я бы так хотел просыпаться рядом с тобой в одной постели каждое утро, а не сбегать ночью, как будто мы преступники. Мне почему-то кажется, что по утрам ты выглядишь охренительно милым, а особенно твои глаза. Уверен, что ты сейчас улыбнулся. Может быть, ты бы познакомил меня со своей мамой и дедушкой. Но я не настаиваю. Я бы точно не стал знакомить свою маму с парнем, своим парнем. Ещё и казахом. Шучу! Конечно бы познакомил, если бы она была жива, и я тоже. Знаешь, я всегда был уверен, что в моей жизни будет только бумажное счастье, что другие люди будут в своих отчётах докладывать кому-то, какой счастливой жизнью я и другие инатовские живут, чтобы потом получить за эти отчёты побольше бабла. Мы жили счастливой жизнью только на бумаге. Спасибо тебе, что показал мне счастье настоящее, не бумажное. С честностью и искренностью. С любовью. Спасибо тебе и прости. Я не мог поступить иначе. Одно время я работал в столярной мастерской. Ещё тогда я понял — прогнившее дерево нельзя починить, его можно только вырвать и заменить новым. А когда прогнивших досок становится совсем много, то проще начать всё строить заново. А до этого выкинуть без возврата всю эту гниль, чтоб не воняла и не разлагала нормальный материал. Так же и с этой системой. Её нельзя починить. Можно только убрать полностью. И начать нужно с сердцевины. Я надеюсь, что у меня получилось забрать её с собой на тот свет. Чтобы у остальных инатовских тоже был шанс на настоящее счастье. Нурик, я не прошу, чтобы ты становился столяром и строгал новую систему, не в праве просить. Это — не твоя история и не твоя битва. Я хочу, чтобы ты нашёл своё настоящее счастье, не бумажное. Я бы никогда не простил себе, если бы ты перестал смеяться из-за меня. Уезжай из нашего захолустья и живи. Живи и за меня тоже. Искупайся вместо меня в океане с огромными волнами и тучей рыб. Чтоб я тут за тебя не переживал, малой. Уверен, что ты бы сейчас надавал мне по заднице за это обращение. Но мне уже можно так говорить. Пора заканчивать. Никогда не писал таких длинных писем. Вообще не писал писем. Сам от себя сейчас в шоке, но и горжусь тоже. Люблю тебя, Нурик. Полюбил с первого взгляда, хоть и не признался себе в этом тогда. И всегда буду любить. Твой Лёха. Только твой». Я перечитал письмо несколько раз, никак не мог остановиться, не мог до конца осознать его содержание. Всего, что Лёша хотел мне сказать. Я не видел никого сильнее Лёши. Он мне показал, что быть сильным — не значило иметь оружие или резиновую дубинку с металлической сердцевиной и ебашить ими всех налево и направо. Быть сильным — значило, имея оружие и зная, что тебе ничего не будет, не важно, что бы ты не сделал, не бить и не издеваться, а помогать тем, кому повезло меньше, чем тебе. Лёша мне показал, что можно было не стыдиться своих чувств, когда все были против тебя. И подниматься каждый раз, когда тебя пытались повалить на землю и втоптать в грязь. И улыбаться всем им в лицо. Настойчивый голос Сергея заставил меня оторваться от белого листка и посмотреть на вышедшего из отделения врача. Он молчал, но по его лицу я понял, что моя жизнь никогда больше не будет прежней. Я снова опустил глаза на письмо — один белый листок бумаги, в котором сосредоточилась вся моя жизнь. Всё моё бумажное счастье.