Смысл жить

Легкий скрип двери, беззвучные шаги и шуршание плотной ткани. Аккомпанемент к утру каждого буднего дня. Деревянные кольца для штор последовательно ударились друг о друга, а после — о тормоз на карнизе. Яркие лучи весеннего солнца заполнили комнату, вмиг скользнув по полу, кроватям и одеялам, и остановившись на детских лицах. — Девочки, просыпайтесь, пора в школу. В комнате раздался мягкий женский голос, наполненный заботой и искренней, чистой любовью, сильнее которой нет почти ничего на свете. Почти. — Ну, ма-а-ам, еще пять минуточек, — синхронно произнеслось из двух коконов, в которые превратились сонные девочки, почувствовав тепло на щеках и укрывшись одеялами как можно сильнее. Пусть и тяжело дышать. — За пять минуточек ваш брат может съесть тарелку блинов, а то и две, — женщина улыбнулась и погладила их по головам поверх одеял. — А Юре сегодня к третьему уроку, — Ира хитро улыбнулась. — Да-а-а, так что блины никто не съест без нас, — довольно произнесла Инга, чуть стянув одеяло и ласкаясь макушкой о ладонь матери. — Еще есть я и папа, мы о-о-очень голодные по утрам, — Валентина улыбнулась и начала слегка щекотать девочек. В каждом уголке комнаты был слышен звонкий-звонкий смех. Само помещение, как и весь дом, будто смеялось вместе с ними. — Так, все, бегите умываться, а потом — завтракать с папой, меня срочно на работу вызывают, — Антонова нежно поцеловала Иру и Ингу в щечки и пригладила их светлые и взъерошенные, как воробьи после купания в песке, волосы. — А кто нас будет заплетать, папа, что ли? — возмущенно-удивленно спросили девочки, поднимаясь с кроватей и лениво потягиваясь. — Ну, вы уже взрослые, может сами заплести друг друга, — Валя мягко улыбнулась им. — Хорошего дня, принцессы, ведите себя хорошо. — Хорошо, мам! — дочери одновременно поцеловали ее в щеки с обеих сторон, улыбнулись и убежали в ванную комнату. Антонова проводила их взглядом, слегка улыбнулась, но тяжело вздохнула: еще со вчерашнего вечера ее что-то как будто съедает изнутри. «Прочь, просто плохие мысли, все хорошо. Нужно просто переключиться на работу». Валентина заправила дочерям постели, приготовила постиранную и выглаженную школьную одежду и вышла в прихожую. Телефон, ключи от машины, сумочка. — Ты уже поехала? — мужской голос раздался рядом с ней. — Да, Галя срочно вызвала, извини, — Валентина несколько жалобно посмотрела на мужа, пытаясь извиниться, а после мягко улыбнулась, как умела только она. — Все в порядке, я понимаю, это же Галя, у нее нет семьи, — Степан просто пожал плечами. — Будь осторожна, ладно? — он обнял ее. — Хорошо, обещаю, — Валя слегка улыбнулась и облегченно вздохнула, обняв его. — Вы тоже берегите себя, ладно? — Как всегда, — Степа улыбнулся, поцеловал ее и поправил ей пальто. — Поезжай, а то опоздаешь. — Пока. — Я позвоню. Валентина улыбнулась в ответ, провела рукой по его щеке. Не чувствуя былого тепла и трепета в душе, скорее как-то рефлекторно, по привычке. Кто бы знал, что в глаза она ему смотрит последний раз.

***

— Степа так и не позвонил, это странно, он всегда звонит, когда отвозит девочек в школу и приезжает на работу, — Валентина нервно стучала пальцами по столу, смотря в чашку с горячим чаем. — Уже обед, он до сих пор не выходил на связь. — Валя, тише, — Рогозина провела рукой по ее плечу, слегка сжимая. — Может, он просто не захотел тебя отвлекать, ты же наверняка сказала ему, что дело серьезное. — Да, конечно, сказала, — Валя часто кивнула, желая согласиться с любой версией, лишь бы не думать о самом плохом. — Ну, вот. Он просто не хочет отвлекать тебя, как обычно, я уверена, — Галя приобняла ее за плечи. Объятия Валю всегда успокаивали. — Да, ты, наверное, права. Я просто себя накручиваю. — Позвони ему сама? — Да, сейчас. Странно, что я сама об этом не подумала. — Ты переживаешь, — как всегда короткая реплика прямо в точку. Антонова, слегка колеблясь, стоит ли звонить вечно занятому супругу в разгар рабочего дня, все же достала телефон и трясущимися от волнения руками набрала номер. «Абонент вне зоны доступа». Еще раз. «Абонент вне зоны доступа». — Черт, — тихий вздох — телефон от броска проехал по всему столу до самого края. — Тише, Валь, что с тобой такое сегодня? — Рогозина приподняла одну бровь, продолжая обнимать подругу. Почему-то в этот раз не помогало. — Не знаю, какое-то чувство на душе со вчерашнего вечера. Мерзкое, знаешь, как будто… Тошно, тоскливо и очень тревожно, понимаешь? Полковник вздохнула вместо ответа и лишь крепче обняла Валю. Больше она ничем помочь не могла. Повисла надоедливая, томящая тишина, которая еще больше угнетала Антонову. Тикали часы, окончательно выводя ее нервы из строя. — Там, наверное, о нашем деле на всех каналах говорят, — Антонова решила перевести тему разговора, переключиться и включила телевизор. — А теперь, к другим новостям, — выражение лица девушки по ту сторону экрана явно не предвещало ничего хорошего. — Несколько часов назад, как уже передавалось ранее, недалеко от центра Москвы произошла крупная автомобильная авария, в которой пострадали восемнадцать человек, десять из них мертвы, остальные доставлены в больницу в тяжелом состоянии. Как стало известно, причиной аварии являлась неуправляемая черная Mitsubishi Pajero, которая вылетела на встречную полосу и врезалась в красный Porsche Cayenne. Отлетев друг от друга, машины столкнулись уже со следующими участниками ДТП. Подробности все еще уточняются. Кадры с места аварии действительно были ужасающими. Обломки, осколки, части машин повсюду на дороге. Все оцеплено лентами, виднеется огромная пробка, и куча машин скорой помощи. — У Степы такой же черный внедорожник, — почти беззвучно произнесла Антонова. Сердце пропустило кучу ударов, а виски сжало непередаваемой болью. Рогозина предпочла молчание бесполезным репликам успокоения, которые Валю сейчас скорее будут раздражать и огорчать еще сильнее. Валентина тяжело вздохнула и провела рукой по волосам. Посмотрела новости, отвлеклась. «Что за день сегодня. Это не он, простое совпадение, не более. Глупое, совершенно бессмысленное… Совпадение». Стало страшно. Рогозина сидела рядом с ней, слегка поглаживая по спине. На самом деле, это скорее успокаивало саму Галину. Самым трудным для нее было — находиться рядом с Валей и не знать, чем ей помочь. Хотелось забрать все ее негативные эмоции себе, лишь бы она не чувствовала тот страх и ужас, который томился внутри. В буфет вошла вечно сияющая от радости Аллочка. Но сейчас она выглядела очень озадаченно, поэтому тихо произнесла: — Ой, Валь, хорошо, что ты здесь, тебя там зовут. Сотрудники полиции, хотят о чем-то поговорить, мне ничего толком не объяснили. — Этого еще не хватало, — Валентина встала, слегка улыбнулась Гале, пытаясь показать, что все в порядке, и вышла вместе с Семенчук. — Что за полицейские? — Они представились, я не запомнила фамилий, сразу же пошла за тобой. Уж больно напряженными они выглядят, чтобы тянуть время расспросами о их месте работы. Рогозина проводила их сначала непонимающим, а потом наполненным осознанием взглядом. Это была машина Степана, и приехали они, чтобы оповестить об этом Валю. Позвать на опознание. Встать не получилось, тело окаменело и совсем не хотело слушаться. Тем временем Антонова подошла к мужчинам в полицейской форме, с трудом выдавила из себя вежливую и спокойную улыбку, и сказала: — Здравствуйте, секретарь-референт пригласила меня, сказала, вы хотите что-то обсудить со мной? — держать себя уверенно было почти невозможно. Пальцы предательски дрожали, пришлось сложить руки на груди. — Здравствуйте, Валентина Владимировна. Нам нужно сообщить Вам неприятную новость, сегодня с утра… Больше Антонова ничего не могла понять. Все было как в тумане: она слышала речь полицейских, какие-то отдельные слова, дежурные фразы о сожалении, но какой-то необходимости что-то сделать. Речь шла о каком-то опознании, но она ведь сама патологоанатом, причем здесь вообще морг? Ее спрашивали о муже, дочерях, что-то про машину и страховку, то ли медицинскую, то ли, собственно, автомобильную. Поток слов никак не складывался в предложения, не было никакого смысла, ничего понятного ей. Потом начались вопросы об алкоголе, конфликтах. Валя все еще ничего не понимала, отвечала что-то малосвязанное с вопросами. Ногти впивались в кожу даже сквозь рабочий костюм. Говорить что-то в ответ с каждой минутой становилось все сложнее, и в итоге она просто молчала. Все вокруг словно потеряло цвета, перед глазами появилась пелена, а в голове звучало только: «Нам очень жаль сообщать».

***

Сознание вернулось в тело только через несколько часов. Холодно и темно. Пахнет спиртом. Руки почему-то ужасно болят. Кто-то долбится, словно прямо в голову. — Прекратите стучать, блять! — Валя схватилась руками за голову, сжимая волосы до пронзающей все тело боли. Не понять, что болит, а стук только усиливался. Зубы со скрежетом проехались друг по другу, на скулах появились желваки. Как же разит спиртом. Антонова попыталась встать, но не получилось: перед глазами кружилось бесцветное все, и ужасно яркий свет буквально сжигал сетчатку глаз. Так, ладно, получилось понять, что это прозекторская. Морг. Ее морг, в ФЭС. Оперившись рукой о пол в очередной попытке встать, Валя почувствовала очередной прилив боли, а ладонь заскользила по полу. С невероятным трудом получилось посмотреть на пальцы, и… Кровь, везде кровь. И осколки. Вот откуда боль, еще бы: стекло в ладонях. Схватившись за стул, она все же поднялась. Посмотрела в зеркало. Все кружится и плывет, но она отчетливо видит свое заплаканное и постаревшее лет на десять лицо. И волосы. Тусклые, мертвые, как и ее глаза, а еще — грязные. Кровь с ладоней, да, она же касалась головы. Каждый удар в железную дверь отдавался болезненным треском где-то внутри. Бесконечная агония, боль, к сожалению, не только физическая. Она не откроет дверь, нет ни сил, ни желания. Вспомнив, где стоят дополнительные запасы спирта, Антонова медленно шагает к шкафчику. Придерживается рукой о холодильники, и ее ладонь оставляет долгий кровавый след. Видимо, предыдущую банку она разбила. Лучше бы сознание к ней не возвращалось. Вот бы снова исчезло вместе с памятью. И вместе с ней. Они погибли. Их больше нет. Ни Степы, ни Иры, ни Инги… Ни Вали. Антонова пьет спирт прямо из банки. Ее тошнит, руки дрожат то ли от этого, то ли от боли, то ли черт знает от чего еще. Ей плевать, кто долбится в дверь. Пусть хоть вынесет ее, это уже все равно ничего не изменит.