Смысл жить

Антонова резко открывает глаза, не понимая, где находится. Какая-то комната, окно зашторено, но свет не очень стремительно пытается пробиться. Совсем раннее утро или же поздний вечер. Повсюду неожиданно знакомый запах, но голова так болит, что соображать вообще не получается. Левая рука ноет. Валя переводит на нее взгляд и понимает, что рядом стоит какое-то подобие капельницы, наспех сооруженное из коридорной вешалки. Рваным движением она выдергивает иглу из руки, приподнимается на кровати и старательно смотрит по сторонам. Темно, все вокруг неприятно покачивается и кружится. Пахнет Рогозиной. Ее духами и кондиционером для постельного белья. Валя хмурится, вглядывается сильнее и с удивлением понимает, что находится дома у подруги. Тянет руку к прикроватной тумбочке, включает настольную лампу. Мягкий свет озаряет комнату, и Антонова окончательно узнает все вокруг. Шкаф-купе из темного дерева, книжные полочки такого же цвета, цветущий кактус на самом краю подоконника. На спинке стула из бука висит пиджак. Очень неаккуратно, совсем не похоже на Галю. Да еще и грязный весь. Валя хочет сделать свет ярче, снова тянется к лампе, и взгляд падает на собственные руки. Предплечье в порезах и ссадинах. Она хмурится и смотрит на другую руку — та же история, только на локте еще и несколько следов от уколов. Но капельница стоит с другой стороны. Антонова хмурится, не понимая, что происходит, и тупо разглядывает руки. Крутит их, разворачивает ладонями то к себе, то от себя, словно они какие-то чужие. Ноги своими тоже не ощущаются: ноющие и болезненные. Откинув одеяло, она замечает на бедрах такие же порезы, а еще понимает, что одета в рубашку Гали. Почему? Рукава закатаны. Собравшись с силами, Валя с трудом, но все-таки садится на кровати, свесив ноги к полу. Пальцы бледные и отдают синевой, впрочем, это можно попробовать списать на недостаточное освещение. А вот пугающую худобу вряд ли можно объяснить той же причиной. Антонова встает на ноги — и едва не падает, вовремя упираясь рукой в стену. Шатает неимоверно, перед глазами потемнело, а после закружилась воронка, втягивающая в себя все вокруг. Сделав несколько глубоких вздохов, Валя снова открыла глаза. Стало чуть получше. Первый шаг в сторону двери сопровождается громким хрустом сразу нескольких суставов и болью в висках. Второй дается чуть проще. Комната не такая большая, но сейчас кажется Валентине абсолютно безразмерной. Она медленно шагает к двери и, наконец, добравшись до нее, включает свет. Задерживает дыхание и морщится тут же: глаза будто новеньким скальпелем режут. Тихо скулит и терпит, надеясь, что боль стихнет. Раз, два, три. Получается выдохнуть. Вдох-выдох. Четыре, пять, шесть. Валя расслабляет мышцы лица. Вдох-выдох. Семь, восемь, девять. Открывает глаза. Десять. Не узнает свое отражение в зеркале. Постаревшая уже лет на пятнадцать, она выглядит как наркоманка и алкоголичка с таким же стажем. Рубашка едва прикрывает бедра с синяками — следами чьих-то пальцев. Ноги и руки костлявые до жути. Она всегда была стройной, но до такого пугающего состояния не могла себя довести. К тому же, вчера она была совершенно обычной. Вчера ли? Она подходит ближе, разглядывает детально. Глаза тоже не ее: мертвые, не васильково-голубые и озорные, как раньше, а как трупные пятна. Бровь разбита, губы потрескавшиеся и обветрены. А волосы? Короткое ассиметричное каре, сделанное явно не в парикмахерской, а наспех, садовыми ножницами, например. Когда все это успело с ней произойти? Антонова открывает дверь — ее почти сбивает с ног мерзкий запах. Раньше было просто отвратительно и тошно, а теперь — тошнит буквально. Она бежит в ванную, чувствуя босыми ногами расслабляющий холод паркета и, чуть позже, кафеля. Но ее желудок пустой абсолютно, поэтому несколько приступов тошноты заканчиваются только тупой болью в горле и першением. Валя открывает кран и пьет ледяную воду, наклонив голову вбок, к плечу. Жить становится легче на несколько мгновений: холод растекается внутри, копится, и уже через секунды отдается крупной дрожью. У Гали дома всегда холодно. — Как ты? — голос Рогозиной очень тихий, сочувственный, но без лишней эмоциональности. Она явно не понимает, как сейчас общаться с подругой. — Хреново, — Валя отвечает не сразу, фильтруя речь. И с каких пор она так активно хочет материться? — Ночь почти, но я приготовила ужин, тебе надо поесть. Так вот откуда тот мерзкий запах. Антонова принюхивается, понимая, что, в целом, тошнотворным он ей уже не кажется. Пахнет картошкой, мясом и почему-то очень сильно — огурцами. Валя открывает зеркальный шкафчик и достает новую зубную щетку, которую еще очень давно оставила здесь, на всякий случай. Антонова чистит зубы, а Галя стоит рядом, оперившись о дверной косяк. Смотрит, как потряхиваются криво остриженные волосы и как Валя сплевывает пасту с примесью крови. Минута, две, три. Она чистит зубы бесконечно, вероятно, надеясь, что это устранит чувство тошноты. Не получится, оно внутри. Закрыв кран, Валя наклоняет голову и всхлипывает. Эмоции возвращаются медленно, позже слез, но проконтролировать это никак нельзя. Она даже не плачет, скорее воет, как щенок, потерявшийся на улице. Ей больно и страшно, а еще — не понятно, как жить дальше. Галя медленно выдыхает, но стоит на месте. Антонова дрожит, плачет, и ничего не может с собой сделать. Слезы текут по щекам, скапливаются на подбородке и падают в раковину, края которой сильно сжимают слабые ладони. Галя снова медленно выдыхает, делает шаг вперед и понимающе обнимает. Вот теперь Валя по-настоящему рыдает. Она разворачивается, утыкается лицом в грудь и рыдает, не имея никаких сил даже пытаться успокоиться. Мерные поглаживания по спине начинают приводить в чувства минут через двадцать. Антоновой становится легче, но она все еще дрожит, а по щекам текут слезы, впитываясь прямо в сердце Рогозиной, минуя ее домашнюю футболку. Галя чуть сжимает островатые плечи, а Валя кивает. Беззвучный диалог продолжается рваным вздохом и заканчивается охрипшим голосом Антоновой. — Почему я у тебя? — Мне позвонил Эдик, — отвечает Галя, не сразу вспомнив имя вечно молчаливого друга Валентины. — Назвал твое имя и адрес, я даже не поняла, кто это, но сразу поехала. — Эдик? — искренне удивляется Валя. Последний раз они виделись пару месяцев назад, когда всю ночь набивали татуировки трупу. — Да, я приехала в парк, вы были где-то на окраине. Он сидел на траве, а ты — лежала у него на ногах в отключке. — А потом? — Я привезла тебя домой, переодела. Эдик сказал, что ты под наркотой. Я не поверила, но капельницу поставила, а потом нашла следы уколов. Их безэмоциональный разговор был похож на банальное обсуждение погоды за завтраком. Валя что-то спрашивает, Галя ей отвечает. И только ее руки, гладящие плечи, хоть как-то успокаивают. Оно и к лучшему. Переживания и эмоции подруги Антонова бы сейчас точно не пережила. — Если Эдик сказал, значит, был уверен. — Где ты взяла? — Не знаю, — честно отвечает Валя и поднимает на нее взгляд. На секунду лишь Галя видит в ее глазах ту Антонову, которая умеет улыбаться и быть счастливой. Сильную, умеющую справляться со всем на свете. Уверенную, добрую и мягкую. Но это мгновение проходит неминуемо быстро. — Я помню только, как пила спирт в морге вчера, — продолжает Валентина, вздыхая с виноватыми нотками. — Это было на прошлой неделе, — с трудом, но Галя выдерживает все свои эмоции внутри. Ей тоже хочется кричать и плакать, но нельзя. Она может только сглотнуть подступивший к горлу ком и делать вид, что сильная. — Ч-что? — Антонова делает несколько шагов назад и снова смотрит в зеркало. Худоба, волосы, следы инъекций на внутренней стороне локтя — это точно не могло произойти за одну ночь, она это ясно понимает, но никак не может принять. — Почему? Когда? — непонятные вопросы вырываются изнутри, но Галя все понимает. — Ты пила в морге. Потом сбежала. На следующий день приехала на опознание, после чего я не могла тебя нигде найти, — голос предательски дрогнул, а разум потерял контроль над выражением страха и боли на лице. Антонова замечает, смотря на Галю через отражение в зеркале. — Что потом? — хрипло, почти беззвучно, спрашивает она, уже заранее чувствуя, каким будет ответ. — Похороны, — подтверждает ее догадки Галя, отводя взгляд в сторону. — Всем занималась я, Юра ко мне приехал, а тебя мы нигде не могли найти. — Меня… Я… Не пришла на похороны? — Пришла, — Рогозина ответила максимально быстро, не давая Антоновой подумать о самом худшем. — А потом снова пропала, Юра с того дня живет у меня, ему очень трудно, но он все понимает. Ты нужна ему, Валь. — Сколько прошло?.. — Они погибли неделю назад. — Неделю? — лицо Антоновой едва справляется с выражением эмоций. Отвращение к себе, непередаваемая боль, непринятие и потерянность. — Где я была столько времени? — Я не знаю, — честно отвечает Рогозина, смотря ей в глаза. — Главное, что ты сейчас здесь. Ты нужна Юре, Валя. Ты нужна себе. Она кивает, проводит руками по лицу и снова часто кивает. Нужно как-то приходить в себя, так больше нельзя. В конце концов, у нее есть сын. — Знаю, — вместе с тихим выдохом. — Ты ведь понимаешь, что не справишься сама? — Хочешь закрыть меня в психушку? — Валя усмехается, но тут же кусает губу. Откуда в ней столько яда? Тем более, к человеку, который в любой ситуации находится рядом. Психологи в таких случаях говорят, что это защитный механизм. — Закрыть не хочу, но помощь специалиста тебе нужна, — отвечает Рогозина уже из последних сил и разворачивается, делая шаг в сторону кухни. — Но перед этим тебе нужно поесть. Антонова молчаливо идет за ней, смотря на свои босые ноги. На кухне все тот же запах мяса и картошки. К запаху огурцов присоединился аромат болгарского перца. Галя его терпеть не могла, но знала, что в любом состоянии Валя будет готова съесть хотя бы его. Красный, желтый, зеленый. Как светофор. Рогозина наливает ягодный морс в кружки, ставит их на стол и садится на диванчик, поджав под себя ноги. Валя — на стул, опираясь о твердую спинку. — Поешь, — кивает Галя, понимая, что ничего приятного, особенно аппетита, в жизни Антоновой сейчас быть не может. Да и в жизни самой Рогозиной тоже. Валя молчаливо соглашается, двигая к себе тарелку. Смотрит на картофельное пюре и кусочки мяса. Снова немного тошнит, но уже не так критично. Взяв в руки вилку, она решает, что начать стоит с болгарского перца. — А где Юра? — опомнившись, спрашивает Валя. — Спит, — отвечает Галя, а на ее лице впервые появляется легкая улыбка. — Где же ему еще быть в шестнадцать лет-то? — И правда, — Антонова тоже улыбается, отзеркаливая эмоции Гали, и, чуть воодушевившись, кладет в рот сразу несколько полосочек перца. Рогозина ест молча, поглядывая на нее и следя за движениями. Руки Валентины дрожат, но она старательно пытается их контролировать. За окном ярко светит луна. Через пару дней будет полнолуние.