Цепи и кольца

      Вечер в Азлансе окончательно растворился в сером мареве. Отель «Золотой Грифон» возвышался над туманными улицами мрачным монолитом. Киллуа сидел на подоконнике своего номера, прижимая лоб к холодному стеклу. Его серебристая чёлка скрывала глаза. Он не шевелился уже около часа. В его правой руке, глубоко в кармане мешковатых шорт, была зажата украденная вещь — зубная щётка, всё ещё сохранившая аромат её мятной пасты и того самого ладана, которым пропахло поместье. Гладкий пластик врезался в ладонь, а жёсткая щетина покалывала пальцы. Этот предмет, такой обыденный и в то же время невыносимо интимный, был его единственной связью с ней. Он представлял, как она держала её, как касалась ею своих губ, и эта мысль заставляла его сердце биться в рваном, болезненном ритме. Он не мог оставить её там, в поместье. Он должен был забрать хотя бы это. Каждое касание вызывало электрический разряд где-то под ребрами. Он был погружён в свои мрачные мысли о ней, планируя, как он тайно вернётся в поместье, чтобы просто увидеть её в окно… Я схожу с ума.       Это мелькнуло в голове, но тут же захлестнуло волной безразличия. Ему было плевать. Киллуа прижался чуть сильнее лбом к холодному стеклу, глядя на туман, лижущий крыши Азланса. Она даже не заметила, что я это взял. Или заметила? Злится ли она? Ищет ли?       Мысль о том, что «ведьма» могла обнаружить пропажу и подумать о нём — пусть даже с гневом или отвращением — вызывала у него слабую, болезненную полуулыбку. Его рука в кармане продолжала методично, почти любовно поглаживать пластиковый корпус зубной щётки. Жёсткая щетина царапала подушечку большого пальца, и этот едва ощутимый, повторяющийся дискомфорт была единственным, что удерживало его в реальности.       — Братик… Киллуа?       Голос Аллуки прозвучал откуда-то издалека. Сестра стояла рядом, сжимая в руках подушку. Она уже несколько раз пыталась предложить поиграть, пыталась коснуться его колена, но Киллуа не реагировал. Его взгляд был прикован к одной-единственной точке в окне — пятну тени, которое в его воображении принимало очертания алых волос Астрии. Я не вернусь. Я должен иметь гордость. Золдики не унижаются.       Его существо буквально разрывалось. Внутри него выл зверь, который требовал немедленно сорваться с места, преодолеть расстояние до поместья за считанные минуты, выбить двери и упасть к её ногам. Или… Сжать её горло этими самыми руками, чтобы она никогда, никогда больше не смогла произнести слово «уходи». Его зрачки сузились до состояния кошачьих щелок, в них промелькнула та самая смертоносная пустота, от которой содрогались его жертвы.       — Киллуа, тебе плохо? Давай позовём Нанику? — Аллука осторожно протянула руку и коснулась его плеча.       Юноша вздрогнул, плечи его на мгновение напряглись под тонкими пальцами сестры. Он сидел, низко опустив голову, так что серебристая челка полностью закрывала глаза, скрывая ту бурю, что бушевала внутри.       — Нет, Аллука… — его голос прозвучал глухо, с едва заметной хрипотцой. Он медленно поднял руку и накрыл ладонь сестры своей, слегка сжав её в знак благодарности. — Не нужно беспокоить Нанику из-за этого.       Он наконец поднял взгляд. Трансформация его взгляда была почти осязаемой. Секунду назад в его глазах ещё метались тени — холодный расчёт, привитый тренировками в семье, и острый, как лезвие, страх за будущее. Но, встретившись с её чистым, полным беспокойства взглядом, он словно «выключил» режим убийцы. Он поднял голову и выдавил из себя улыбку — ту самую «маску Киллуа», которая всегда работала. Но глаза оставались холодными и пустыми.       — Мне просто нужно немного времени, — он заставил себя слабо улыбнуться, хотя уголки губ дрожали. — Пока ты рядом, мне уже намного лучше. Обещаю.       — Ты думаешь о той красивой леди? — Аллука склонила голову, её глаза светились детской, пугающей проницательностью. — Ты злишься, что она не хочет играть с тобой?       Киллуа не выдержал этой чистоты в её глазах. Тихий вздох сорвался с его губ, и он, поддавшись порыву, подался вперёд, утыкаясь лбом в её плечо. Это был жест абсолютного доверия, на который он редко решался.       Аллука замерла на мгновение, а затем её лицо озарила та самая мягкая, лучистая улыбка, которая всегда действовала на брата лучше любого лекарства. Она не стала задавать лишних вопросов. Она просто обхватила его голову своими маленькими ладонями, перебирая пальцами его пушистые, вечно растрёпанные серебристые волосы.       — Братик… — прошептала она, прижимаясь щекой к его макушке. — Тебе не обязательно всегда быть сильным. Даже если ты просто Киллуа, я всё равно буду тебя любить.       Киллуа почувствовал, как внутри него что-то окончательно надломилось — но это была не боль, а освобождение. Напряжение, которое он носил в мышцах неделями, начало стекать с него, как вода. Он закрыл глаза, вдыхая знакомый запах её волос, и его пальцы, до этого лишь слегка сжимавшие её руку, теперь крепко ухватились за край её кимоно. Слова Аллуки попали в самую цель, став тем самым якорем, который удержал его над бездной. Даже сейчас, когда его разум превратился в хаос из-за Ерлинэ — когда мысли о ней всплывали непрошенными, путая карты, заставляя сердце биться в непривычном, рваном ритме и вызывая чувства, которые он не мог ни классифицировать, ни обуздать — у него оставалась эта незыблемая истина. Аллука.       Её присутствие было единственной константой. Пока её ладони согревали его, навязчивый образ «ведьмы» перестал казаться таким пугающим. Это странное, наглое чувство к другой девушке всё еще было там, внутри, колючее и непонятное, но оно больше не поглощало его целиком. Киллуа чуть сильнее сжал край одежды Аллуки, словно проверяя, не исчезнет ли она.       — Да… — едва слышно выдохнул он в её плечо. — Спасибо, Аллука. Я… Я знаю.       Он позволил себе ещё несколько секунд слабости, впитывая её безусловную любовь. Это была его броня. Юноша заставил себя сделать глубокий, судорожный вдох. Ему нужно было перебить этот запах ладана и мяты чем-то другим. Чем-то нормальным. Детским. Простым.       — Мы уже долго сидим в четырёх стенах, верно? Прости, я совсем забыл про тебя.       Аллука просияла, увидев, что брат действительно наконец «вернулся» к ней. Когда Киллуа произнес эти слова, внутри у Аллуки словно расцвел целый сад. Для неё не имели значения ни пыльные стены, ни то, сколько часов они провели в тишине — её мир всегда вращался вокруг состояния брата, и видеть, как «тень» уходит из его глаз, было для неё высшим счастьем. В её душе Наника тоже отозвалась коротким, довольным эхом — когда счастлив Киллуа, счастливы они обе.       — Тебе не за что извиняться, братик! — звонко ответила она, и в её голосе зазвучали те самые радостные нотки, которые всегда возвращали её брату вкус к жизни. — Я просто рада, что ты снова на меня смотришь! Мы пойдём гулять?       — Да. Пойдём найдём самый большой магазин сладостей в этом районе, — Киллуа поднялся, его движения были резкими, словно он пытался стряхнуть с себя невидимые путы. — Купим шоколадных роботов, если они здесь есть. И ту сахарную вату, которую ты видела на плакате. Всё, что захочешь.       Он протянул ей руку, но его пальцы другой руки в кармане всё ещё не выпускали щётку. Он не оставил её в номере. Он не выбросил её. Он просто спрятал её глубже, под слой одежды и притворной радости. Мне плевать на неё. Мне должно быть плевать, — повторял он про себя, пока они выходили из номера.       Но когда они шли по ярко освещённому холлу отеля, Киллуа поймал себя на том, что сканирует толпу в поисках алых волос. На всякий случай. Каждая женщина, пахнущая знакомыми духами, заставляла его сердце замирать на долю секунды. Мир всегда был набором запахов и звуков. Теперь этот мир стал минным полем. Лёгкий шлейф парфюма, случайный смех, похожий на её голос, — и по его спине пробегал разряд, заставляя мышцы непроизвольно напрягаться для рывка, которого не должно было быть. Он покупал Аллуке горы сладостей, смеялся над её шутками, но внутри него продолжала зиять чёрная дыра. Это не было пустотой. Это был гравитационный колодец, куда затягивало все его мысли о Ерлинэ. Чем сильнее он старался оттолкнуться от неё, тем глубже увязал.       Пока он расплачивался за очередную коробку конфет, его взгляд упал на свое отражение в витрине. Он выглядел как обычно. Обычный он. Но он знал, что в его кармане лежит улика его безумия. Одержимости. И как бы сильно он ни пытался отвлечься на сестру, он чувствовал: ни одна сладость в мире не перебьет ту горечь, которую оставила в нём Ерлинэ. Прежняя ненависть к себе за эту слабость снова разожглась как пожар. Ему казалось предательством по отношению к Аллуке то, что, держа её за руку, он всё равно продолжает оглядываться.       Он боролся. Пытался быть «просто братом». Но чем больше он старался, тем яснее понимал: он не покупает сладости для Аллуки. Он просто пытается купить себе ещё немного времени, прежде чем его одержимость окончательно потащит его обратно к дверям Белициусов.       В это самое время мимо них шла Мария.       Коридоры отеля «Золотой Грифон», лучшего в Азлансе, были застелены толстыми ковровыми дорожками, которые полностью поглощали звук шагов. Для Марии эта тишина была естественной средой обитания. Она шла к своему номеру, сохраняя безупречную осанку: подбородок параллельно полу, взгляд направлен строго вперёд. Со стороны она казалась идеально настроенным механизмом, лишённым человеческих порывов. Но внутри, в стерильной пустоте её разума, продолжал шевелиться тот самый «уголёк», который Астрия оставила там во время их последней встречи. Астрия — имя перекатывалось в мыслях Марии, как гладкий камешек.       Она приложила ключ к массивному замку. Короткий щелчок — и она вошла в номер, оформленный в строгом, почти монастырском стиле, характерном для этого города. Девушка закрыла дверь и, не зажигая ламп, прошла к окну, выходящему на центральную площадь Азланса. Собор возвышался над городом чёрным исполином, а вдалеке, на холме, едва мерцали огни поместья Белициус. Мария сняла пиджак, аккуратно повесив его на плечики. Каждое её движение было экономичным, выверенным. Она села в жёсткое кресло у окна, сложив руки на коленях. В её безэмоциональном взгляде отразились тусклые огни ночных улиц. Интрига. Это было редкое, почти забытое чувство для агента, чьё «Я» давно было стёрто протоколами организации. Астрия была аномалией, ошибкой в коде, которую Марии не хотелось немедленно исправлять. Ей хотелось наблюдать.       — Начальство молчит. Мой статус остаётся в режиме «ожидание», — констатировала она тихим шёпотом. — Пока из штаба не придёт точный приказ о ликвидации или извлечении объекта, я вольна выбрать позицию. Я буду её тенью. Но не той тенью, что защищает, а той, что беспристрастно фиксирует каждый этап её восхождения… Или падения.       Мария вспомнила глаза Астрии — холодные, затягивающие, полные той самой тьмы, которую обычно прячут за семью замками. Она понимала, что девушка затевает нечто масштабное, что скоро пошатнёт привычный уклад этого города. Этого мира. Она не планировала вмешиваться. По крайней мере, сейчас. Её ролью была созерцательность. Она хотела увидеть, как эта «святая принцесса» оступится. И если она это сделает… Мария будет рядом.       Агент уже была готова погрузиться в глубокую ментальную паузу, когда по её телу прошла странная вибрация. Это не было похоже на предчувствие опасности — скорее на эхо чужого сердцебиения, отозвавшееся в её собственном пульсе. Девушка медленно опустила взгляд на свои руки, неподвижно лежащие на коленях. В неверном свете луны, пробивающемся сквозь туман Азланса, на её запястье снова мелькнула красная нить. Тонкая, как след от бритвы, она на мгновение ярко вспыхнула багрянцем, туго стягивая кожу, а затем начала уходить куда-то в пустоту, за пределы комнаты, в лабиринт улиц спящего города. Мария замерла, не шевелясь. Её лицо оставалось маской, но внутри, в самой глубине её аналитического разума, пронеслась рябь. Опять…       Она не знала, куда ведёт эта нить. Она не знала, кто находится на другом её конце. Это не была Астрия — с ней её связывал интерес и общность судеб «попаданцев», но эта нить… Она была чем-то иным. Более древним, более глубоким и пугающе личным. Каждый раз, когда нить проявлялась, Мария чувствовала странный дефицит воздуха, словно где-то там, на другом конце, этот «другой» делал вдох за неё.       — Кто ты? — вопрос беззвучно растворился в пустоте номера.       Мария медленно провела пальцами по запястью, там, где только что пульсировал алый свет. Кожа была холодной. Нить исчезла, оставив после себя лишь фантомное чувство тяжести.       Девушка снова откинулась на спинку кресла, глядя на поместье Белициус на холме. Теперь её наблюдение обрело второй смысл. Следя за Астрией, она надеялась рано или поздно увидеть того, к кому её тянет эта проклятая красная нить. Судьба Азланса сплеталась в один тугой узел, и Мария была готова ждать столько, сколько потребуется, чтобы увидеть, чьи руки его затянут.

***

      После того как эхо последнего вальса затихло, а гости под предводительством Анжела разошлись по комнатам, в главном холле воцарилась тяжёлая, липкая тишина. Зейн, подстёгнутый искусственным приливом сил, ушёл в свой кабинет, всё ещё громко отдавая распоряжения.       Астрия дождалась, пока шаги телохранителей затихнут на втором этаже, и обернулась к Рину. Юноша стоял у подножия лестницы. В свои юные года он был очень высоким, но его плечи были по-прежнему по-детски узкими, а взгляд — затравленным. Он сжимал в руках духовный трактат, и его длинные пальцы мелко дрожали.       — Рин, — негромко позвала она. Подросток вздрогнул. В его глазах отразился привычный страх, который он безуспешно пытался скрыть за маской послушания. — Иди за мной.       Она привела его в библиотеку. Закрыв тяжёлую дверь на засов, Астрия не спешила начинать разговор. Она медленно прошла к камину, где ещё тлели угли, и повернулась к нему. Рин замер у порога, не смея поднять глаз. Библиотека была местом, где тишина казалась почти физически ощутимой, тяжелой и многослойной, как пыль на корешках старых фолиантов. Высокие стеллажи из тёмного, почти чёрного дуба уходили под самый потолок, теряясь в густых тенях, которые не мог разогнать даже слабый свет камина. Воздух здесь был пропитан запахом пергамента, горького воска и едва уловимым ароматом сушёной лаванды. Камин треснул, выбросив сноп искр, и в этот момент тень будущей хозяйки удлинилась, накрыв собой Рина, словно лишая его пути к отступлению.       — Ты ведь понимаешь, почему он выбрал именно тебя, Рин? — спросила она прямо. — Почему он так настойчиво заставляет тебя изучать «смирение» в своём кабинете за закрытыми дверями?       Рин нервно сглотнул, его кадык дёрнулся.       — Господин Зейн говорит… Что я одарён. Что из меня выйдет великий служитель.       — Ложь, — Астрия сделала шаг к нему, сокращая дистанцию. — Ты достаточно взрослый, чтобы понимать — тот взгляд, которым он смотрит на тебя, не имеет ничего общего с религией. То, как он касается твоих волос… Как задерживает руку на твоём плече чуть дольше, чем положено наставнику. Это не вера, Рин. Это голод.       Слова упали в тишину библиотеки с тяжестью надгробной плиты. Юноша почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод, а пространство вокруг сузилось до размеров этой душной комнаты. То, о чём он боялся даже помыслить в самых потаённых уголках своего разума, было произнесено вслух — жестоко, прямо и безжалостно. Он резко вскинул голову, и в его глазах блеснула не только боль, но и глубокая, удушающая обида.       — Я… Я ничего не могу сделать. Он — патриарх Белициус.       Голос Астрии стал вкрадчивым, обволакивающим. Она подошла вплотную и положила ладони на его плечи.       — Твоё «смирение» — это лишь подготовка, — продолжила она, и её тень на стене качнулась, поглощая его фигуру. — Он не учит тебя служить богам. Он учит тебя принадлежать ему. И когда двери его кабинета закроются в следующий раз… Засов может не открыться до самого утра. Посмотри на меня. Я — единственная в этом доме, кто видит в тебе человека, а не следующую жертву в его коллекции.       Рин посмотрел на неё, и Астрия почувствовала, как его дыхание участилось. Для подростка, живущего в атмосфере внезапного подавления и страха, её близость — пахнущая цитрусом, властная и манящая — была подобна спасательному кругу в океане. Она видела, как расширились его зрачки. Она знала этот взгляд — взгляд существа, которое готово пойти за своим избавителем куда угодно, не осознавая, что один хозяин просто сменяет другого.       Белициус чуть склонила голову, и прядь её волос коснулась плеча Рина. Он не отстранился. Напротив, он почти неосознанно качнулся навстречу этому теплу, как растение тянется к солнцу, даже если это солнце способно его сжечь.       — Ты хочешь стать таким же, как мой брат Микаэль? — прошептала она. — Хочешь, чтобы тебя вышвырнули на улицу, когда ты ему надоешь или когда ты окончательно сломаешься?       — Нет, — выдохнул он. — Умоляю, госпожа Ерлинэ… Помогите мне.       Она сделала последний шаг, окончательно стирая личное пространство. Она положила ладонь ему на щеку — её кожа была прохладной, а прикосновение властным, не оставляющим места для колебаний. Сын священника прикрыл глаза, дрожа от этой неожиданной ласки, которая была одновременно и спасением, и кандалами.       — Я помогу. Но мне нужен твой голос и твоя храбрость. Ты ведь видел того блондина, Курапику? Он — охотник. Когда приступы патриарха станут сильнее, я хочу, чтобы ты нашёл Курапику. Скажи ему, что Зейн велел тебе спуститься в подземелья для «тайного причастия». Скажи, что тебе страшно. Умоляй его пойти с тобой.       Рин нахмурился, в его взгляде промелькнула тень сомнения.       — Но… Он кажется хорошим человеком. Зачем нам заманивать его в подвал?       Её ладони обхватили его лицо плотно, почти как тиски, не оставляя возможности отвернуться. Большие пальцы легли точно на скулы, едва ощутимо поглаживая кожу, но в этом жесте чувствовалась сила хищника, который удерживает добычу перед тем, как окончательно её подчинить. Она смотрела на него так близко, что он видел отражение собственного страха в её расширенных зрачках.       — Потому что он — помеха. Он заберёт тебя отсюда, но передаст в руки закона, который в этом городе куплен моим отцом. Тебя вернут обратно в эту клетку на следующий же день. Единственный способ избавиться от Зейна навсегда — это позволить мне завершить мой план. Мне нужно изолировать Курапику на время, чтобы он не вставил палки в колеса. — она наклонилась к самому его уху, её дыхание коснулось его кожи. — Помоги мне поймать Охотника, Рин. Сделай это для меня. И когда всё закончится, я клянусь — я лично распоряжусь о твоей комфортной жизни, где никто и никогда не посмеет коснуться тебя против твоей воли.       Рин тяжело дышал. Его сердце колотилось так сильно, что если бы Сенрицу была за дверью, то могла бы принять это за грохот барабанов. Он смотрел на Астрию с той фанатичной преданностью, на которую способны только подростки, впервые увидевшие в ком-то идеал и спасителя. В нём не осталось и следа от сомнений — только слепая, иступленная готовность броситься в огонь, если она того пожелает. Он был полностью во власти момента: жар в груди, застилающий разум, и ощущение, что он наконец-то причастен к чему-то великому, тайному и смертельно опасному.       — Я сделаю это, — прошептал он, накрывая её руки своими. — Ради Вас. Я заманю его.       Астрия улыбнулась. В этой улыбке не было тепла, только холодное торжество охотника, который только что расставил идеальную приманку. Она медленно убрала ладони с его лица, но ощущение её холодных пальцев осталось на его коже, как клеймо. Рин качнулся вперёд, словно лишившись опоры, но вовремя взял себя в руки.       — Иди, Рин. Постарайся выглядеть напуганным. Впрочем… Тебе и играть-то не придется. Я подам тебе знак, понял?

      Юноша твёрдо кивнул и вышел, а Астрия медленно вытерла руки платком, словно смывая следы чужого прикосновения. Она бросила использованный платок в тлеющие угли камина. Ткань на мгновение съёжилась, прежде чем вспыхнуть ярким, жадным пламенем. Ерлинэ проводила его взглядом, думая о том, как легко воспламеняются чистые души, если поднести к ним правильную искру.