Похождения бедового графа

«Осенняя пора, очей очарованье». Денис Волконский смотрел во влажную мутность стекол окна на облетающий листьями зазолотившийся, забагрянившийся парк их родового поместья. Дни шли за днями, отдаляя его от грязи турецкого лета. Все вокруг было не так. Ничто не напоминало краски Измира. Но страх его не покидал. Будто бы смущенный пребыванием рядом графа Стрешнева, спрятавшийся от его обаяния, заботы, напора где-то глубоко внутри. Теперь он вернулся с новой силой. Нашептывая княжичу непрестанно: а что, если этот сон закончится? Не было никакого невероятного графа, спасения, вояжа в турецком облачении, Кавказских гор, дуэли, возврата домой. Это все его воображение и удушающий жар восточной ночи. Вскоре раздадутся пугающие, ненавидимые шаги и сластолюбивый паша войдет, возвращая его в реальность плена и насилия. Острота воспоминаний преследовала десятикратно во сне, превращая каждый в кошмар. Денис вначале старался заваривать оставленные Стрешневым травяные смеси, но потом махнул рукой, казалось, они не помогают. С самим графом исчезла и их волшебная сила. Он остался один на один со своими ужасами. Передав его с рук на руки счастливым родителям, Даниил исчез. Даже на вручении Государем награды Денис не видел его. Наверное, граф спасал кого-то другого или выполнял новые поручения на благо страны, забыв уже про него. Еще одна победа тайной службы, закрытое дело, полученное вознаграждение от родителей и власти. Имел ли он право требовать чего-то большего от графа! И так долг его пред ним был неисчислим. От шума, интереса, внимания света Денис спасся в их имении, далеко от столицы. Второй месяц уже сидя тут безвылазно. Наблюдая за ежедневным и неотступным покорением осенью дубрав, рощ, полей, садов. Отвергая все приглашения соседей, прося родителей никого не принимать. Утопая в своих боли и страхе. Ему нужен был помощник. Кто-то разделивший бы его чувства, понявший его. Отец? Решиться поговорить с ним? Объясниться? Честно рассказать все? Сознаться во лжи легенды, в которую поверил весь свет? Никто ведь не понимает, что с ним, почему так долго переживает он прошедшее. Являет такую странную слабость. Сочувствующие, но обеспокоенные уже взгляды родителей душили. Заставляли избегать и их. Он все ж пересилил себя, задавил свои опасения, положился на Бога и родительскую любовь, пришел к отцу и пересказал всю правду, от начала и до конца. Ничего боле не скрывая. Во всей отвратительной мерзости, грязи, откровенности. Обреченно ожидая суда и решения родителя. Готовый принять любое. Хоть и самое жестокое. Даже такое будет мягче того, как он наказывал себя в каждой мысли и воспоминании. Петр Георгиевич долго потрясенно молчал, затем обратился за вспомоществованием к графину крепкой настойки и, неожиданно, почти слово в слово, повторил сыну отповедь от графа Стрешнева. Это – пытки! Каковы бы они ни были, никакой вины и слабости Дениса в них нет. Все грех и мерзость на богопротивном турке. Отеческое объятие убедило в искренности и уверенности князя в своих словах и мнении. Только матери он просил подобные откровения не доверять. И Дениса должно бы было попустить. Его поняли. Отец его поддержал. Что-то в груди и разуме, действительно, расслабилось. Но не до конца. Родители звали жить дальше, возвращаться в мир, общаться, встречаться с друзьями и милыми барышнями, забывать. Все прошло, былое, пережитое. Нет в нем власти. Пора впустить истинное, родное – любовь, веселье, семью, радости, праздники, веру в будущее. Вернуть на губы привычную родным ироничную, но открытую улыбку, в глаза живой блеск, интерес. Проехаться утренней прогулкой на коне по лесу, наведаться в деревню крепостных или к соседям. Стать вновь привычным и знакомым всем Денисом. Но нет. Не получалось. От ожиданий, просьб, поддержки, тепла, он сбежал в Петербург. Найти все же того, единственного, что не жалел, а принимал, понимал, тащил на свет из беспросветности. Видел, каким он был, каким никто и не представит. Беззащитным, слабым, униженным. Но таким не посчитал. В зелени глаз, отношении, общении давал чувствовать себя сильным, не сломленным, героем. Наверное, единственный, кто способен вернуть Дениса себе самому. Граф нашелся в бессовестно дорогой и модной ресторации на Невском. В привычном окружении гусар, драгун царского полка, экзальтированных юношей княжеских фамилий, пары светских львов-бездельников. Волконский, незамеченным, устроился за свободным столиком в отдалении. Наблюдая. Изучая Стрешнева в привычной ему среде. В той, что без сомнений приписывается ему светом, уверенным, что лишь она ему родна. Томный блондин сейчас напоминал то ли театральную диву в окружении поклонников, то ли известную продажную девицу полусвета. Блистательные, громогласные офицеры изощрялись в комплиментах, попытках привлечь и захватить все внимание. Привеченные из них подливали графу коньяку, он сегодня капризно не желал шампанского, кормили с рук спелой вишней из хрустальной вазы. Кто-то бахвалился подвигами, другие анекдотами, скабрезными слухами, иностранными новостями, дворцовыми сплетнями. Представляют ли они, каков Стрешнев на самом деле? Каким сильным, смелым, самоотверженным может быть. Опасным, жестоким, хитроумным. Или все настолько веруют в эту игру? Желают видеть доступность, легкомыслие, извращенность, распутность? Попробовать вкусить запретного плода? - Я помню чудное мгновенье, передо мной явился ты, как божество, как вдохновенье, как гений чистой красоты! – залихватски восторженно продекламировал один из гусар чуть подправленный куплет виршей гения стихосложения, падая на одно колено пред графом. Вызывая бархатный, поощрительный смех того и нежное касание пальцами по щеке. Горделиво оглядываясь на сослуживцев, не придумавших пока ничего оригинальнее и эффектнее. А Дениса тем бросило в марево темной турецкой ночи. В ясно ощущаемое спиной рабское ложе. Насмешливое сияние звезд в зарешеченное окошко. Аромат сандала на вымытой и умащенной им коже. Безнадежное, выворачивающее нутро отвращением, неотвратимое ожидание прихода насильника. Не так мучающее привыкшее уже к издевательствам тело, но убивающее каждый раз душу. И здесь, в этой пытке вдруг появившийся граф. В чем-то темном, восточном, странном, но сияющим родной, русской светлостью кожи и волос. Бросившийся к нему, обнявший, причитающий истово, плаксиво, нервно туркам, но в короткий момент четко, холодно шепчущий ему в ухо указания. И вновь умоляя, требуя, всхлипывая сопровождающим. «Как божество… как гений чистой красоты!» Острота кинжала летит в турка-охранника. Четко, безжалостно, умело. Крепость рук и воля ведут Волконского прочь из дома-западни. «Денис! Любимый!» Вот оно решение, что спасет его и теперь. Необходимое! Нужное! Волконский резко встает от своего укромного стола, идет через залу к Стрешневу. Его узнают, кланяются, приветствуют. Герой! Отмеченный императором! Отдают честь, хлопают по плечу. Восторженно чествуют. - Господа, господа, прошу прощения, но похищу у вас своего спасителя! – иронично, но непререкаемо бросает офицерам, протягивая руку Даниилу, сжимая длинные пальцы. - Вы позволите, ваша светлость? Конечно, позволит! Взгляд графа поблескивает манящей, пьяной мутью. Дерзкий, узнающий, радостный. Вздергивает его из ресторанного кресла, уводит от принявших его волю поклонников. Им нечего уже делать в этом заведении. Швейцар отдает их пальто. Английского сукна Дениса, отороченное мехом по манжетам и вороту Даниила. Конец ноября холоден, но еще не морозно жгуч. Ночной Невский проспект сияет огнями, шумит компаниями вертопрахов, разрезается пролетами экипажей. Здесь кипит жизнь, желания, ожидания, искания. Но им достаточно только друг друга. Денис говорит и говорит, поверяя Даниилу все прошедшие дни. Может и лишне это, не интересно графу, ничего там не было примечательного. Но княжич опасается замолчать, чтобы решение малодушно не покинуло его, сомнения не погнали прочь от благосклонно слушающего его спасителя. Они поворачивают на набережную Мойки. Тут тише. Реку сдавливают в гранитных тисках высокие доходные дома. Дорогие, для достойных господ, аристократов, литераторов, высокого ранга чиновников, выслужившихся военных. Огней мало. Серьезные жильцы спят, а редкие фонари подсвечивают лишь безопасность и удобство прохода по набережной. Где-то здесь снимает комнаты Стрешнев, до куда княжич и вызвался его вежливо проводить из ресторации. От кованного светильника до следующего светлячка длинный пролет обнявшей их тьмы. Денис решительно толкает Даниила в темноту какой-то очередной ниши цоколя дома. Вжимает в камень стены, впивается в тепло губ. Терпеливых, упругих, не спешащих ответить, смутить, захватить. Проверяющих и ждущих серьезность его напора. Его не будут принуждать, он сам должен выбрать. Дениса потряхивает от противоречивости. Память тела ждет насилия, но граф податлив, отдается только его воле. Не навязывает. Губы его принимают поцелуй, и лишь когда давление и жар княжича нарастают неудержимым голодом, приоткрывает их, впуская настойчивый язык. Соприкасаясь своим. Обжигая. Запуская волну острой и сладкой дрожи по жилам Дениса. Тот исступленно пожирает его рот, выпивая дыхание, слизывая терпкость коньяка и свежесть вишен. Продлевая мгновение, пока громкий смех и говор компании студентов, свернувших на набережную, не заметившей их, но шумно прошедшей мимо, не заставляет замереть, оторваться от сладких губ, укрыть графа мощью своей фигуры, прижаться лбом ко лбу, сливаясь с тьмой. - Ты как-то обещал, - прошептал решительно Денис, - покажи мне, как Это может быть. Даниил хрипло выдыхает, вцепившись пальцами в лацканы его пальто. Дергает резко, напоминая, что не барышня, впечатывает уже княжича в твердь стены. - Хорошо, - обжигает горячим, коротким касанием его губы. Тянет за руку за собой, в гулкую, дорого отделанную мрамором очередную парадную. Они дошли. Строгий и солидный отставник, поднимает голову от конторки, провожая их взглядом по широкой лестнице. Вносит в журнал аккуратно и подробно, для отчета городовому. «Прибыл жилец комнаты такой-то, во столько-то. С посетителем. Солидным господином». Еще несколько строк описания на случай непредвиденности или преступления. Но с оцененными господами, их одеждой и выправкой, вряд ли подобное приключится. Денису кажется, что лестница не желает кончаться, испытывает его решимость и доверие, взывает к сомнениям и страхам. Широкий, гулкий пролет, украшенный плиткой с орнаментом, освещенный масляной лампой. Если бы опять не поддержка Даниила удержала его, его сильная рука, влекущая следом. Выше. На третий этаж, где массивная дверь открывается на нетерпеливый стук. Лакей, коротко глянув на вошедших, исчезает, почти мистически, в свою каморку. Нет его. Они одни. В уютной просторной комнате с растопленной изразцовой печью. Теплой. Мягко подсвеченной лампой. Напоенной ароматом мяты и чайных роз, роскошным, но подвядающим букетом, занимающим большую китайскую вазу. Разум Дениса ищет хоть один пугающий запах, орнамент, предмет, что способен вернуть его в кошмар. Нет. Здесь все другое. А главное смущающий опасения, путающий все, пьянящий, ворожащий напор Даниила. Сладость вишни и горечь коньяка. Его касания легки, нежны, но прожигающи насквозь. Незаметно, но тяжесть пальто уже пропала с плеч. За ним соскользнул сюртук, пуговица за пуговицей расстегнута рубашка. Губы графа сопровождают каждый шаг этого разоблачения. Обжигая вздрагивающую раз от раза кожу. Денис не понимает, что сейчас происходит, что за колдовство, но тело его превращается в один оголенный нерв, горящий, жаждущий, ждущий. Тьма, в которую он погружается, не имеет ничего общего с давящей, тяжелой жарой турецких ночей. Она поглощает, но не пугает. Если жестокий паша убивал его душу, то Даниил питает ее трепетным ожиданием, обещанием, предчувствием неизведанного, неиспробованного. Глаза Дениса едва успевают отмечать, что и сам граф белоснежен в распахнутой рубашке. Когда успел раздеться? Сколько минут прошло уже? Куда исчезает бег времени? В какой реальности они оказались? Вишня и коньяк. Спиной Волконский признает мягкость дивана. И тут же теряет и эту мысль, ведь губы Даниила текут щекочуще сладкой дорожкой вниз, от нестерпимо остро чувствующей шеи, через напрягшиеся горошины сосков, по дрожащей рельефности живота, к обнаженности паха. Вырывая безудержный стон, едва тепло рта накрывает беззащитность возбужденного члена. Влага, ласка языка обволакивают головку, отяжеляя остро и так давно забыто низ живота, мошонку. Торопя, не давая сосредоточиться на сомнении и стыде, стирая их совершеннейше из мыслей. Губы, ускоряясь, ходят по стволу и ничто не может сдержать сладкого извержения. Нега и полная недвижность, оглушающий паралич. Даниил слизывает его семя, и это не смущает, не отвращает. Это так просто и правильно. Это приятно. Обоим. Денис кристально ощущает это. Удовольствие разделено. Обоюдно. А губы графа продолжают путь. На мягкость мошонки, обжигающую остроту дрожи промежности, к тонко чувствующему колечку ануса. Пережившему столько насилия, но сейчас, вдруг, потрясенно расслабляющемуся от пронзительности порочности и приятности такой ласки. Вот Как может быть? Этот сон вытесняет страхи другого сна. Он уже не сможет проснуться. Потому что этого он бы не нафантазировал сам даже в смертной горячке. Он помнит боль, размер, рвущую силу, жесткость члена турка. Но Даниил входит по-другому. Легко, мягко, тянуще и распирающе, но не мучая. А поддернув поясницу Дениса ладонью чуть вверх, проходится стволом там, спазмы и обжигающая сладость чего, заставляют княжича выгнуться, потрясенно вскрикнуть, сжаться, задрожать. И уже он боле не упускает толчками это место. Сбивая дыхание, всхлипы, стоны Волконского в сводящий с ума, дурманящий напиток. Который жаждется пить не останавливаясь, снова и снова, бесконечно. Изливаясь один за одним. Перетекая из позы в позу. Сменяя диван на простор кровати. Топя обоих в иссушающем удовольствии. Он излечен! Утро вырывает Дениса из марева ночи. Кошмар над ним больше не властен. Никаких сомнений, что вот эти позднеосеннии лучи – это жизнь. Возврата не произойдет. Та страница его жизни пролистнута, закрыта. Что ждет его дальше? Он осторожно выскальзывает из-под теплой руки Даниила. Тот еще крепко спит, недовольно бурчит от отобранного, и обнимает подушку, успокаиваясь. Меж ягодиц Дениса саднит, было приятно, но он больше никогда не выберет такого. Жизнь до плена была правильна, и он вернется в нее. Тихо подобрав одежду, облачившись, он покидает обитель Стрешнева. Не готовый смотреть в его глаза, что-то говорить, объясняться. Он не понимает сам себя. Возвращается в поместье, не задержавшись в Петербурге ни на лишний час. Погружается в круговерть семейных будней. Череда рождественских праздников, приемов, гостей, посещений соседей. Размеренная привычность. Матушка рада. Отец успокаивается и расслабленно переводит дух. Прежний Денис дома. Смотрины невест? Вступающая в права весна. Пробуждение природы, чувств, желаний. Он не противится. Знакомится с выбором родителей, на балах высматривает сам. Он завидный жених. Барышни заглядываются на него, весь цветник света на его выбор. Он может быть охотником, может позволить себе стать добычей. Ему дарят яркость чувств, накал эмоций. Только ничто не трогает. Навязчивость отвращает, робость и скромность не завораживают, интриги и ловушки даже не развлекают. Что с ним? Такая переборчивость настораживает и не приятна ему самому. Хочется определиться. Неужели он не достоин встретить единственную? Любовь? Как у отца с матерью. Как у семей вокруг? Нет. Среди кружащихся вокруг бабочек, благоухающих цветов, он таки замечает одну. Строгая, спокойная, отстраненная. Она не выбирает его в трофеи. С ней интересно говорить, она умна, даже чересчур. Ее интересы - новинки технического прогресса, она может часами рассуждать о машинах, механизмах, приборах, открытиях. Ее мечты - об обустройстве паровых мельниц, усовершенствованных плугах и боронах на полях поместья. Изменения быта крепостных, свободах, правах, обучении их. Она выписывает иностранные журналы по механике, разбирается в схемах и чертежах. Прогулки с нею привлекают Волконского куда больше, чем щебетание ее подруг. Она станет лучшей хозяйкой его огромных земель и хозяйства. Но в нем нет любви к ней. Честно ли это? Справедливо? Заслуживает ли она? Прав ли будет он, отняв у нее возможность на счастье? Встретить того, кто искренне полюбит? Кого жарко возжелает ее душа. Родители-то Дениса готовы хоть сейчас отправлять предложение родственникам барышни. И он уверен в их согласии. Лучшая партия! Стерпится – слюбится? Может, и не дано ему найти в этой жизни истинную избранницу? - Вера Павловна, - она не против их брака, но он иронично переспрашивает, благо стиль их общения позволяет, - уж не питаете ли вы ко мне жгучей страсти, что я не разглядел, околдованный вашим умом? Она искренне смеется, ему нравится, как она всегда честна: - Денис Петрович, совершенно нет. Но между нами есть нечто более ценное. Я могу так ответить вам, зная, что вы не оскорбитесь, не обидитесь, не взовьетесь мужской уязвленностью. У нас есть уважение друг к другу, доверие. И я нахожу, что для брака это куда важнее, чем безумное бурление чувств. Вот она какая – прагматичная, открытая, правдивая. Это ему импонирует. Денис выбирает ее. Она права во всем. Уважение и доверие! А еще ее любимая туалетная вода – вишня. Этот запах что-то цепляет в нем, каждый раз. Свадьбу играют уже в мае. Родители счастливы! Государь присылает поздравление и свое благоволение. Денис отдает новой хозяйке все хозяйство в эксперимент, поддерживает, финансирует. А аромат вишни помогает в редкие ночи близости. Не нужной им обоим, но важной для семейственности. Приносящей через пару месяцев радостную новость о тягости молодой княжны. Долги розданы. Вера Павловна совершенно довольна предстоящим материнством и нововведениями в поместье. А Денис успокоен, что более не требуется исполнять супружескую повинность. Он свободен опять в своем странном непонимании. Что-то тянет его, гложет, бередит душу. Но он не может найти ему названия. Или принять? *** К лету Великий князь Константин возвращается в Россию из длительного заграничного вояжа. Государь устроил его брак с вдовствующей королевой Австрии. Этот союз способен изменить расстановку сил на взрывоопасной Европейской карте. Отсрочить неизбежность войны. Окоротить аппетиты и самоуверенность набирающей силы Франции во главе с Буонапартом и его пугающе непобедимым маршалом герцогом Йоахимом Мюратом. Если этот брак удастся, если не юная уже королева даст наследника, внука Романовым, это станет победой России. Князь Петр Волконский возвращается из Петербурга, радуя сына волей Государя. Денис включен в свиту великого князя, сопровождать его в Вену, на королевскую свадьбу. Огромная милость, доверие и расположение. Хлопоты, опасности, необходимость выехать в срок. Императорский вокзал оцеплен войсками в парадных мундирах. За их рядами бескрайним морем плещется шумный, нарядный, радостный народ. На площади, на прилегающих улочках. Провожают Великого князя на свадьбу. Многие понимают, как это важно. А для остальных это просто очередной праздник с милостями Государя – вином, угощением, звонкими монетами в толпу. Дениса проводят на перрон высшие адъютанты генералитета, багаж забирают и несут драгуны, оттесняя лакея, направляя его к другой части платформы. Поезд Великого князя состоит из четырех роскошных вагонов, куда провожают дворян его свиты. Денис узнает молодых отпрысков самых именитых родов, дипломатов, важных сановников. Еще четыре вагона занимают боевые офицеры, он знаком со многими, герои только завершенной турецкой войны, его друзья. Приветствует их, перекликается, кивает. Похоже, жениха собирается сопровождать маленькая армия? Княжич понимает тут, что упустил многое из политических новостей, с супругой поглощенный изучением научных статей. Пропуская дебаты на балах. В своей странности, запутанности не придавая им важности. Он хотел сбежать от войны, но, похоже, она его не отпускает. Придется быстро заполнять все пробелы. Ведь острый глаз и пытливый ум подмечают все. На перроне много военных, еще больше жандармов и тайных агентов, никто лишний не допущен в провожающие. Четко и строго сортируются пассажиры, вещи, слуги, персонал. Здесь нет лишних людей, все просчитано и выверено ради какой-то цели или причины. И вот этой подоплеки Денис не понимает. Дисциплинированно по-военному, он следует в свой вагон, занимает предоставленное ему купе, указывает, куда уложить вещи. Вскоре появляется его преданный лакей, рассказывая, что слуг разместили в отдельной части состава, всех досмотрели, проверили, напугали обещанием присмотра. Находиться в этих вагонах они могут, только выполняя свои обязанности, не боле. Обыденные задачи по обслуживанию свиты Великого князя ложатся на плечи адъютантов Константина. Узкий круг приближенных и прислуживающих. Не привычно. Хотя кто-то тщеславно и посчитает это великой милостью, отмеченной избранностью и высочайшим расположением. В вагоне Дениса пять купе, как и в остальных вагонах высшего класса. Он видел, что свиту селят парами. Получается, их набирается человек двадцать. Весомо, представительно, не стыдно к любому европейскому двору. Соседа Волконскому пока нет. А на перроне уже заливаются свистки, звякает колокол, оркестр выводит бравурный, прощальный марш и гимн. Состав дергается, выпускает густые клубы дыма и трогается. Из-за стола со свежими газетами, Денис посматривает в окно, провожая взглядом проплывающие мимо дома. И только тут дверь хлопает, открываясь. - Ваша светлость, пожалуйте сюда, - высокий чин восторженно разливается соловьем. Крепкие солдаты вносят тройку больших чемоданов, размещая их в сетках под спальными местами. - Даниил Владимирович, вас ждут, - вторит из коридора еще один манерный и требовательный голос на идеально поставленном французском. Денис вскидывает глаза. Замирает. Поднимается в остром уколе прозрения. Молчит и смотрит. Смотрит. Не от того он бежал. Понимание топит, стирает все звуки, мертвит горло. Вот его одолень-камень. Власть, которую ему никогда не победить. - Эммм, Денис Петрович, вы меня прямо в краску вогнали, - после длящейся и длящейся паузы, весело бросает Стрешнев, захлопывает дверь купе, отрезая их двоих от всего мира. - Приветствую. Вас тоже привлекли на эти галеры? – быстро сбрасывает с плеч тонкое, летнее пальто густо-синего бархата, оставаясь в узости приталенной кружевной рубашки, обтягивающих бедра бриджах до колен, французских шелковых чулках и щегольских туфлях с бантами. Волконский и желал бы ответить, но голос предательски потерялся, вслед за разлетевшимися всеми словами. Их так много - рвется, мешаясь, толпясь, распирая. И ни звука. - Я вас не успел еще поздравить с женитьбой, - продолжает Даниил споро и бодро, он не понимает, что так молчалив княжич. Не рад его появлению? Граф не был уведомлен о его присутствии, о соседстве. Может, это неудачное стечение обстоятельств? - Государь желает быть крестным вашего первенца. А я рад, что вы смогли вернуться в свою жизнь, - вежливо заканчивает Стрешнев беседу. Наверное, достаточно его более в судьбе Волконского. - Даниил, - в спасение неудобности в дверь купе опять толкаются. В шикарной форме, в россыпи аксельбантов, напомаженный, идеально завитой, адъютант Великого князя самоуверенно, напористо, покровительственно тянет требовательно, грассируя: - Великий князь требует Вас к себе! Безотлагательно! Ваше сиятельство, - коротко кланяется Денису и опять возвращается настойчивым взглядом к Стрешневу. С тем откровенно читаемым посылом - Князья, графы, бароны - я тут главный! Служу, распределяю, все знаю, исполняю повеления верховной власти данного места. - Иду, иду, Ярослааав, - Даниил может так же, по-французски, капризно, продавливая еще большей манерностью, заставляя того возвести глаза к потолку, поджать губы, жеманно развернуться и выйти в коридор. - Вам повезло, Денис Петрович, считайте, поедете один, я редко буду беспокоить вас присутствием, - спокойно, серьезно бросает, совершенно другой тональностью. И уже третьей личиной, строгой, не громко, с давлением агента службы добавляет: - Думаю, вы уже догадались, это не развлекательный вояж. Рекомендую настоятельно посещать все собрания в салоне Великого князя, там будет даваться важная информация, планы, расстановки, дипломатические выкладки. Честь имею, княжич. Резко кланяется и выходит из купе. Не желая длить предполагаемую неприятность своего пребывания там, где ему не рады. *** Великий князь кончиками пальцев нежно вырисовывал узоры на обнаженной белизне тела своего ангела. У них всегда так мало времени. Жалкие мгновения, подачки судьбы. Если бы Константин был менее самоуверен, не так поднят высоко рождением, то мог бы допустить, что это кара, наказание от всевышних сил. Ведь не так же ли он безжалостно резал возможности встреч Анненкова с возлюбленным? Признав удачливого соперника, приложил все силы и способы, чтобы убрать его с пути. Завидуя, ревнуя, не желая видеть его рядом с желанным себе юношей. Кадетский лагерь, на большую часть лета, чтобы суровая муштра, надзор, свели к невозможной краткости близость лицеистов. Слово в дипломатическую службу, слово падкому на лесть ректору, и вот уже будущий выпускник загружен частыми стажировками, а очаровательный актер – репетициями. Не до милых встреч и жарких свиданий. Дальше уже легче, дать княжичу по выпуску самое невероятное распределение, достойное особ царских кровей, а осиротевшего лицеиста запереть под опеку Государя. И забрать его в свою свиту, выиграв под чистую. За год уж дипломаты кристально ясно донесли до соперника правду жизни. Самое главное, что Великий князь совершенно не чувствовал вины. Наоборот. Он милостиво откупился от любовника своего избранника самыми ценными дарами. Выплатил виру: открытым лучшим путем, польщенным тщеславием, возможностями, что выпадают единицам. Тот мог стать уже звездой дипломатии, сановником высшего ранга, наиуважаемым членом общества. С ним расплатились сполна! - Я никогда не перестаю думать о тебе, - Константин собирал губами с загривка и лопаток возлюбленного капли испарины их жаркого соития. Он не собирался выпускать его из постели, но давал краткую передышку. - Долгими месяцами в Италии, в тени олив, над пенными бурунами, бьющими в скалы, я видел тебя. Как бы ты лежал на моих коленях, прячась от дневного зноя, читая латинские сочинения. Солнце бы золотило твою нежную кожу. Вдали звучали песни девиц, собиравших виноград. Ты бы был моим Гефестионом, я бы Властителем мира, великим македонским завоевателем. Фантазий Константина было не счесть. Во всех он видел рядом своего прекрасного, юного лицеиста. Сводящую с ума Титанию. Полуобнаженного, играющего мышцами, в окружении юношей свиты его, подтягивающегося на притолоке двери античного полубога. Константин верил, что сможет, перевернет мир, добьется признания их любви. Знал в ссылке за границу, что Даниил не отправит ему ни строчки, но сам писал, день за днем. Чтобы отец прочел. Понял, что их чувства ничем не слабее, ни преснее, ни несерьезнее, чем его к прекрасным дамам. Перестал преследовать их страсть. Смирился. Дозволил. - Если бы этот мир изменился, я бы назвал тебя супругом, - накрыв своим телом Даниила, прижавшись, но бережно к нему удерживая себя на локтях, глядя в его волшебные, колдовские глаза, шептал. - Пусть бы и покинул родной дом. Мы бы путешествовали по странам и континентам. Засыпали под шелест волн, перешептывания песков, шуршание пальм. Кутались в шкуры от морозов, любуясь северным сиянием. Поднимались к диковинным храмам в горах. Пропитывались странными ветрами, диковинными ароматами, переливами чуждой речи. Рука в руке, - переплел его пальцы со своими, прижал к губам, целуя. Вспоминая, как было Тогда. О чем никогда не забудет. Последний летний бал-маскарад. Еще в Петергофе, перед возвращением Царской семьи в Зимний дворец. Ночь была по парному жарка и сочна. Густые ароматы цветов, трав. Загадочно спрятанные в клумбы и газоны светлячки фонарей. Смех, далекая музыка, возбужденный шепот, звуки поцелуев, шуршание платьев, скрип камешков под шагами. Константин бродил среди масок, вычурных костюмов, заигрываний, многообещающих, порочных взглядов. Узнавал ли его кто-то? Нет? И хотелось этого, как дани тщеславию и защите от неудобных ситуаций. И не желалось, как обещание приключения. Аполлон в золотой солнцеликой маске. Намеки, полуулыбки влажных губ, заигрывания красавиц его веселили, но, как и обычно, оставляли холодным. Милым, не вызывающим подозрений, но совершенно бессердечным, как шептались придворные. Наблюдать за кавалерами было занимательней. Но и опаснее. Окажется ли этот бал так же скучен, как многие до? Великий князь скорее почувствовал, еще до того, как увидел. Из дали переплетения дорожек приближалось волшебное видение. Королева всех фей? Владычица грез Моргана? Демоница, примерившая одеяние ангела? Высокая, тонкая фигура, вьющиеся белоснежные локоны, перья, жемчужины, пух убора короны и лифа платья. Полупрозрачная, завораживающая многослойность юбок и шлейфа. Паутинное кружево перчаток выше локтя. Грация движений, тягучих, томных, затягивающих в омут неприличных представлений. Кто это? Какая придворная красавица набралась смелости на такое? Или очередная актерка отца? Неужели у его проклятия есть в мире противоядие? Хоть одна? Чтобы вот так сжалось сердце и забилось быстрее. Чтобы ноги сами понесли, вплотную, ладонь взметнулась сжать запястье. Прижать длинные пальцы к своей груди. Повести за собой. В гостеприимство поляны с танцующими парами. Обнять талию. Не слишком тонкую. Опустить глаза в вырез платья, не глубокий и не богатый округлостями. Сначала понять, потом выдавить из себя восхищенно-потрясенное: - Стрешнев?! В па вальса ускользнуть за зеленую ширму, тут же жадно впиваясь в открытые маской губы. - Ты невозможен! Невероятен! Только это колдовское создание способно сводить его так с ума. Его он узнает везде. Этот маскарад и сподвиг его на мысль пошутить, прожить хоть малый отрезок жизни, как бы ему мечталось. А Даниил или не посмел ему перечить, или нашел свою прелесть в небольшой шалости. Виконтесса Стрешнева, сестра его камергера. Свет оказалось так легко провести. Обаянию юной дебютанки осеннего бала простили и некую угловатость, подростковую еще не выраженную фигуристость, порывистость, не распустившуюся пока женственность. Константин никогда не ощущал такого пронзительного счастья. Он мог перед всеми подойти к избраннице. Целовать ее тонкие пальцы в кружеве перчаток. Кружить в танце. Держать за руку. Шептать на ухо комплименты, нежности, неприличности. Наслаждаться ее румянцем, блеском глаз, дрожью тела. Ловить заинтересованные взгляды мужчин на нее, охолаживая их строгим, собственническим, ревнивым ответом. Шнуровать по утрам корсет на теплом, из постели, теле. Приглашать прокатиться в своем экипаже, вводить в ложу в театре. Смело вскидывать взор на внимательное оглядывание отцом его спутницы. И при этом сладко, бередяще возбуждением в груди, посмеиваться над окружающими, даже не представляющими, кто прячется под прелестными платьями. Какие может дарить удовольствия, стоит только скрыться за прячущей их дверью или темным проемом. Константин и тогда не посчитал, что совершает предосудительное, неприличное, преступающее законы морали и нравственности. Он ощущал это лишь шуткой, забавой, шалостью. Не заслуживающей никакого наказания. Он бы хотел жить такой жизнью дальше и дальше, раз им не позволено быть с Даниилом открыто. - Отец разрушил наше будущее, - в этом поезде в Вену, жаловался вновь, едва заставив себя оторваться от желанного тела, - отдал меня на заклание престарелой кокотке. Соблазни ее, Даниил, как можешь только ты. Очаруй. Без тебя в ее постели я ни на что не буду способен. А я должен! Почему моя судьба так жестока? Я бы желал совсем другого. Морщась от измученности тела - Великий князь, похоже, решил наверстать все года их разлуки, - граф собрался уже напомнить об обязанностях и доле так высоко рожденных. О месте каждого и смирении в приеме испытаний. - Костя… - выдохнул тем именем, что звучало только меж ними, наедине. - Нет, молчи! - Великий князь закрыл ладонью его рот. - Я не хочу слышать Звезду Бенкендорфа. Будь эти дни со мной моим Гефестионом. Горячие губы сменили руку. Константин все знал и понимал, принимал. Мог сколько угодно изображать возвышенного мечтателя, но долг свой готов был выполнить. Только напиться драгоценным любовником, перед новой разлукой. Отец был невероятно милостив, что дал им эти дни. Если бы Константин догадался или прознал, чего это стоило Государю, что тот стал его соперником, что только посредничество Бенкендорфа и нависшая над ним смертельная опасность убедили отпустить графа с ним. Оторваться от Даниила Константин мог только силой. Дать ему передышку. Показаться свите. Послушать беседы. Отдаться в руки дипломатов, требующих запомнить все важности предстоящего знакомства, этикет, вехи жизни его невесты, привычки, слабости, увлечения, вкусы. Главных ее советников. Друзей и врагов при дворе. Прилежно учить, повторять все, чтобы через несколько часов сбежать опять в свою спальню. *** - Конфеты?! Мои любимые?! Вы запомнили? Какой же вы галантный, Денис Петрович, – Даниил появился в их с Волконским купе только в утро прибытия в Вену. Впился взглядом в коробку, перевязанную яркой лентой. Тут же раздирая упаковку и ухватывая сразу два шоколадных шарика. Восхищенно прикрывая глаза, смакуя сладость и аромат. Как он мог так не вовремя потерять голос? Смутиться до невинного отрока, впервые заметившего дамскую щиколотку из-под юбки. Никогда подобного с ним не было. В оправдание и предположить никогда он не мог, что любовь его назначена не прекрасной деве. Удар такой мог отнять не только язык. Но Денис справился. Только дверь купе захлопнулась за графом, пришел в себя. Но более не смог найти ни мгновения перекинуться с ним и парой слов. Исправно приходя в салон Великого князя, общаясь с его свитой, выслушивая экскурсы дипломатов, участвуя в спорах на очень небанальные темы: какое оружие и куда можно упрятать в костюме для приемов, по каким складкам определить оное у других гостей, где закладывают динамит, как высчитать радиус поражения им, и еще множество подобных странностей. Лишь раз на их сборищах он заметил на диване в углу графа. Выглядел тот не важно, как-то устало и замученно, что и хворь могла помниться. Но и тут подойти не удалось. Рядом с ним расположился Великий князь, останавливая тяжелым и предупреждающим взглядом любого, приди кому блажь приблизится к ним. Охолаживая и требуя сохранять дистанцию. И вот, теперь, дождался наконец. - Мы можем поговорить, Даниил Владимирович? – осторожно поинтересовался Денис, дав тому разобраться уже с пятком конфет. Деликатная тема. Как начать такой разговор? Признание. Извинение. Ведь сбежал из дома Стрешнева тогда совершеннейше малодушно, по-мальчишески. Пояснить все. Объясниться. Жар опалял нутро, смущенной краснотой подкрашивал щеки. - Конечно, Денис! – Даниил ослепительно улыбнулся, усаживаясь в кресло против него, протянув руки и доверительно сжав запястья. Только разговор пошел совсем не о том, что жгло и придерживало стеснением язык. - Видите ли, есть определенные силы, что не желают этой свадьбы. Готовые сотворить, что угодно, чтобы сорвать ее. Скомпрометировать Великого князя, спровоцировать на неблаговидность, устроить покушение. Да, да, Денис Петрович, вплоть до смертоубийства. Как Даниил умудрялся так, вести подобные речи, казенные по сути, но выходили они бархатно, обволакивающе нежно, будто о совершенно других материях? Не ужасая и пугая, а как о легко решаемой малости. - Завтра нас представят ко двору королевы Каролины. Будет большой прием. А после я уеду, по ряду причин, - пусть Волконский сам догадывается о них или кто-то просветит его. Высок был риск, что иностранные разведки догадываются о связи его с Константином. Это как вершина айсберга. - И я бы очень просил вас, Денис, стать охраной и защитой Великого князя. Все время быть рядом, следить за окружающим, встать непреодолимым бастионом на пути врагов. Ваш тонкий ум, наблюдательность, смекалка, смелость, боевой опыт – я сомневаюсь, что кто-то из свиты Константина сравнится с вами. Даниил пытливо заглянул в глаза княжича. - Уверен, я бы мог и не обращаться с этим к вам, вы бы и так выполнили свой долг. Но хотел бы, чтобы это не происходило в темную. А с открытыми на все глазами. Опасность может подстерегать всюду и во всем. Будьте начеку каждый момент. Во дворце, на прогулках, в храме, на улицах. Сберегите Государю сына, а Империи надежду и шанс избежать войны. Возможно ли было после этих речей завести разговор о своем? Показавшимся таким неуместным сейчас. Отвлечь Даниила от важности его забот. Да и предместья Вены сменились уже шумом вокзала. Военные опять зашли за багажом, повели их в своем живом коридоре через толпу встречающих, приветствующих, радующихся, похоже и искренне, жителей австрийской столицы к экипажам. Доставили во дворец, разместили по покоям. Стрешнев опять исчез куда-то, чтобы появиться только следующим вечером, незаметно как-то влившись в парадно одетую свиту Великого князя у главных дверей бальной залы. *** Первый маршал Франции, король Неаполитании, герцог Иоахим Мюрат вышел на балкон над собравшимися на прием Австрийской королевы гостями. Как и обычно, в строгом черном мундире с россыпью звезд и крестов наград. Эффектный мужчина жестких черт лица, разменявший третий десяток лет. Холодно окинул взглядом колышущееся людское море. Будто перед битвой. Оценивая свои легионы, форпосты, укрепления, заграждения, ища слабые места во вражеской обороне. Все фигуры собрались для его игры. Обеспокоенные их усилением и победами австрияки и пруссаки. Присягнувшие, проигравшие, послушные и поддерживающие во всем испанцы, португальцы. Наблюдающие с нейтралитетом англосаксы. Обиженные поражением на Кавказе и ищущие союза с ним турки. Теряющая политический вес Каролина, вцепившаяся в молодого жениха, надеясь на поддержку его страны. Самоуверенные русские, привезшие с собой, похоже, весь цвет армии. Ободрить перезрелую королеву? И кто тут способен побороться с ним? Старикан Бенкендорф? Потрепанный волчара. Так он далеко. Эту партию отдаст французам! Ему, Мюрату! Пора уже! Сын парижского трактирщика, мог ли загадать он когда-то, что железистая, кровавая, волна революции, вырезав всю старую аристократию, приведет его наверх? Он точно выбрал, кого поддерживать, среди многоголовой гидры претендентов занять места обезглавленных на площади Согласия. Деятельного корсиканца, может, не самого умного, талантливого, но владеющего особо прочувствованным Мюратом сродством – к удаче. А все остальное мог приложить Иоахим. Свой потрясающий дар полководца, изощренные способности к интригам. Буонапарт бросал кости судьбы, а все плоды приносил ему Мюрат. Разбив Священную Римскую Империю, испанских, португальских, мавританских противников. Коварно и хитро разобравшись с внутренними оппонентами. Он привел корсиканца в Лувр. Надел ему корону. Получил свои награды: герцогство, Неаполитанское королевство, руку сестры Буонапарта. Все блистательные ступени к его высшей цели и желанию. Осталось не много. Разобраться с последней Габсбурской кровью, что может вернуть трон Священной Римской империи, разрушенный ими. Бездетной Каролиной, вдруг решившей привлечь варварской русской плоти. Не бывать этому, пусть милостиво доживает одна, чтобы не марать руки, казня древнюю династию. Времена революционного террора канули с убитым Маратом. И, после успешного избавления от русской угрозы, последняя ступень - забрать корону Франции себе. Повести страну к имперскому величию, устранив истершего свою удачу Буонапарта. Вот кем мнил себя Мюрат. Новым Императором. Завоевавшим французам все просторы от египетских песков до дальнего Желтого моря. Великим Кесарем! И кто посмеет ему помешать? Спутать планы? Свита Великого князя Константина действительно оделась вся в парадную военную форму. Не сговариваясь. Ощущая, видимо, себя еще на незнакомой, возможно вражеской территории. Или желая подчеркнуть стать и выправку крепких, молодых тел, успехи в своих родах войск, награды. Даже Стрешнев изменил модности и вычурности своих нарядов, мехам, жемчугам и драгоценностям, не выделяясь в строгости белого сюртука с золотом отделки. Хотя, стоящий рядом Волконский не мог не отметить, что наряд создавал еще один облик графа: чрезмерно юный, невинный, очаровательно беззащитный, выделяющий и подсвечивающий его ангельскую внешность. Притягивающий внимание дам, не исключая саму королеву, поглядывающую на него на самую малость реже, чем на жениха. Представления были завершены, гости разбредались по зале, вступая в беседы, присматриваясь к незнакомцам, приветствуя друзей. Даниил тащил за собой Дениса, рассказывая, указывая, представляя удивительно большое число знающих его, англичан, немцев, австрияков, даже французов. Тех, кому можно доверять, тех, чьи помыслы известны, хоть и не положиться, но получить разными способами помощь и поддержку. Не верные друзья, но их можно использовать. Давая Волконскому так связей, «оружия», информаторов в порученное ему дело. А еще - будем честны, - графу нравился Денис, хотелось провести с ним больше времени, может, поразить, может, произвести впечатление. Какие-то минуты быть рядом, иметь основание схватить его за руку, подержать, обратиться с вопросом, улыбнуться, прижаться плечом. То задание, что связало его с Денисом, оказалось пронзительно трогательным воспоминанием. Пестуемым в мозгу каждым моментом. Тронувшим очень глубоко, сладко и весомо сердце. Он не ждал от княжича ответности. Он знал с самого начала, что тот – мужчина, никогда не выбравший бы другого мужчину. Случившееся с ним в османском плену было преступлением, и, излечившись от него, Денис вернется в обычную жизнь. Даниил предпринял все силы для этого излечения. Он мог слабого тогда, растерянного, страдающего, запутавшегося спасенного совратить и увлечь. Но благородно не сделал этого. Усмиряя свои чувства и желания, окорачивая. Лишь когда княжич обнял его тогда на промозглой Мойке и попросил неприличного, Даниил полыхнул, позволил себе раскрыться, поделиться с Денисом всей бездной своей страсти. Сгореть с ним в их единственной ночи. Явить, как же может быть, когда по любви. Стереть окончательно всю грязь турецкого плена. Зная, что после этого расстанется с ним навсегда. Утро подтвердило его прозорливость. Денис исчез, без слов. Могло ли быть по-другому? Даниил и не удивлялся, опять смиряя сердце и не позволяя ему болеть. С отрочества он познал, что даже самая яркая и искренняя любовь не долговечна. Уходят в жизнь и забывают. Так же отпустил он и Волконского. Пух и перья, разлетевшиеся по комнате от избитой подушки, не в счет. Он никогда ничего не забудет, но не будет ждать. Известие о женитьбе Дениса, а следом и о тягости его супруги, улеглись обыденной истиной, не удивившей его, не добавившей боли. В отличии от Константина, Стрешнев отучил себя мечтать, надеяться. У Великого князя было больше власти и возможностей, но что же в итоге? Как ни старался, он не изменил ничего! - Ооо, смотрите, Денис. Мюрат! -дернул обшлаг мундира княжича, замечая черную, спустившуюся в зал с балкона фигуру. - Правда, на ворона похож? – с живостью впился, разглядывая его. Но тут же стер улыбку, принял вежливый и серьезный вид, этикетно кланяясь. Ловя в ответ скользящий, равнодушный взгляд льдисто голубых глаз. - Ах, ах! - криво улыбнулся, продолжая по-французски, вроде и не привлекающе внимание громко, но и не интимным шепотом. - Как эта новая парижская аристократия высокомерно надменна! Будто уверены, что пошли от самого Вильгельма Завоевателя. Хотя, - сделал паузу, картинно задумавшись, - может, Вилли и одарил в походах своим вниманием бойкую трактирщицу. А через поколения что-то проклюнулось. - Шшш, Даниил, - одернул Денис его. Вокруг было достаточно гостей, и кто-то мог и услышать. Не такому учили их дипломаты в салоне Великого князя. - Оставьте, княжич! Думаете, персону такого размаха могут задеть умозаключения юного русского графа? – не снижая голоса, все с тем же прононсом добавил Стрешнев. А затем шаловливо улыбнулся и закончил по-русски, заговорщицки уже Денису: - Ну, какая же свадьба без драки? На мгновение сплетя с ним пальцы. Прочувствовать их силу и тепло. Но не удерживая. Никогда не навязывая своего внимания, если оно неугодно. Объясниться Денису опять не удалось, не пришлось к слову в калейдоскопе новых лиц и пояснений, что обрушил на него Даниил. А на следующий день граф пропал. Если противники и планировали использовать его в своих интригах, то просто не смогли бы найти. Исчез. Волконский теперь не отходил от Великого князя, сопровождая его везде. Рядом. На приемах, прогулках, встречах, репетициях свадебной церемонии. Стоял за плечом, подмечая все происходящее вокруг, сидел бок о бок в экипаже, либо следовал по пятам верхом. Остальная свита составляла второй круг защиты, на несколько шагов дале, чтобы совсем уж не душить Константина опекой, но всегда подоспеть на помощь. Крупных эксцессов пока не происходило, а мелочи можно было списать и на недоразумения, не зная всей подоплеки. Великий князь держался образцово, не подступить с компроментацией. Нежданных девиц, навязчиво смазливых юнцов удавалось мягко задерживать так далеко от августейшей персоны, что и не свяжешь их. Но этот успех Дениса не радовал, настораживал, потому что понималось: врагам придется пойти на самые жесткие меры. А этому смогут ли они помешать? Сколько это будет стоить? Первый раз Денис заметил эту девицу в очередной выезд в город. Жители всегда поражали его радушием, вниманием, радостью от проезда их экипажа. Расположение к будущему консорту подкупало. Искреннее, бурное. Собирались, рассматривали, приветствовали, рукоплескали, отвлекаясь разом от своих дел. Будто каждое появление Великого князя желанный и долгожданный праздник. Мальчишки свистели, бежали впереди и сзади ландо или кареты, смотря что по погоде они взяли в этот раз. Горожане толпились на тротуарах. Кому не хватало места, искали куда взобраться повыше. Вот тогда Волконский и увидел на высоком постаменте фонаря угнездившуюся девушку, ловко отбившуюся от конкурировавших за этот насест с нею пацанят. Крепко обхватив стальную ногу, она с интересом оглядывала их компанию. Бойкая и немного несуразная. Понятно, что родись она худощавой, тонкокостной дамой, с завораживающе прекрасным лицом, то изучала бы их с резных балконов из-под кружевного зонтика, жеманно прячась от ответных взглядов за веер. Зато, не имея такого капитала, она и подобные ей, могли не мучить себя этикетом и ограничениями. Жить свободнее и полнее. Ну, во всяком случае, так подумалось Денису. И забылось, возвращая к своим заботам. Вена город не большой, как оказалось. Этот Боевой воробей, как шутливо окрестил ее про себя княжич, появлялась еще несколько раз, где-то на границе видимости. Может, глянулся ей кто из русских богатырей? Сознание искало объяснений, не пробуждаясь подозрительностью. Зря? Дата свадебной церемонии приближалась. В этот раз им был организован проезд, повторяющий парадный. По тем улицам, уже увивающимися украшениями, что они поедут в храм через три дня. Они добрались до Кафедрального Собора, прослушали там службу, Константин еще раз прошел со служками путь, повторил действия и слова, что должен совершить. Королевская свадьба должна была пройти идеально, запомниться на долгие годы. Строгие надзиратели от Каролины остались довольны. Константин уселся в открытое ландо, день был по-летнему тепл, приятен, солнечен. Жандармы расчистили коридор для спокойного проезда. Народу опять собралось достаточно. Венцы ждали благостных перемен от этой свадьбы. Хотели счастья королеве. Приятных милостей, что их ожидали в день торжества. Они так же искали лучшие места, виды, по-своему готовясь к празднику. Экипаж Великого князя неторопливо тек с площади на улицы, ведущие к королевскому дворцу. Как обычно. Выученный уже всеми путь. Денис ехал за ландо на лошади, уставший Константин желал уединения, воздуха вокруг, пространства. Привычно уже княжич оглядывался вокруг. Знакомые вывески. Примелькавшиеся лица торговцев, официантов маленьких кафе, очаровательных девиц, проживающих в этих домах. Ароматы тоже были уже запомнены – кофе, корица, яблоки, вишни, выпечка, австрийский штрудель. Эта улица была живописно интересна. С одной стороны, красивые домики, с оплетенными цветами балконами, а с другой - резкий обрыв в длинный овраг с когда-то полноводной, но теперь усохшей до ручейка, речкой. Из дверей кафе высыпали посетители, прогуливающиеся господа и дамы собрались ближе, тут же детвора, простолюдины, извозчики, которых оцепление жандармов прижало к краю мостовой. Шумно приветствующий Константина люд. Зажигающий его, из усталой грусти и меланхолии, очаровательной улыбкой, еще более радующей горожан. Среди этого шума, пожалуй, только Денис и среагировал на резкий свист. Может, просто потому, что опять заметил знакомого Воробушка из-за спин прохожих, пытающегося взобраться повыше на парапет дома, не удовлетворившись, некуртуазно влезть на плетеный стул очередного открытого кафе, кого-то высматривая в толпе. На этот раз неотступно, пронзительно, сосредоточенно. Денис попробовал проследить взгляд, но народ был слишком разношерстен, двигался, перемещался, прибывал новыми зрителями. Вот тогда-то он и увидел, что барышня ну, совсем неприлично и по-хулигански сунула два пальца в рот, свистнув кому-то, привлекая внимание, давая направление. А следом скатилась со стула, взрезая толпу с устремленностью, что и не предположишь в таком теле. Ускоряясь, распихивая мешающих, она пушечным ядром неслась наперерез кортежу Великого князя. Денис, спохватившись, дернул поводья, обогнуть ландо, остановить этот угрожающий прорыв. Только девица оказалась куда проворнее. Подлетев, плечом вынеся изящную дверцу экипажа, толкнувшись от ступенек, обхватила руками Константина и выкатилась с ним под откос оврага. Набирая скорость, кутая его в ворох юбок, целиком накрывая собой. Денис спрыгнул с коня, в порыве, не раздумывая, не медля, скользя и обдираясь о камни, кусты, траву, следом. Слыша за спиной, а потом ощущая ужасающий грохот взрыва, жар полыхнувшего пламени, свист щепок кареты, крошева брусчатки, мелкой шрапнели железных украшений ландо. Настигая Великого князя на дне оврага, оглушенного, погребенного под телом девицы. Светлая ткань платья и пелеринки на спине той пятналась расползавшимися багровыми разводами, посеченная щедро разлетавшимися от бомбы обломками. Денис резко выдернул Константина из-под нее. Поднимая. Встряхивая. Таща прочь, дальше. Неизвестно, был ли бомбист один, нет ли еще кого в засаде. Главная задача была защитить князя. А тот сопротивлялся, пытался оттолкнуть, порываясь вернуться назад. - Стой же! Помоги ей! Она жива?! Мы не можем бросить ее! Не смей! Она спасла меня! И еще требования, приказы, ругательства, обвинения в трусости, но Волконский не был в праве слышать и слушать это. Надо, на руках бы потащил Константина прочь. Русская свита, с трудом выбравшись из паникующей толпы, вакханалии наводнивших улицу жандармов, присоединилась к ним через несколько минут. С ранами и ссадинами, но не потеряв никого погибшими. Взрыв был мощен, но целенаправлен, может и со смыслом выбрали бомбисты эту улицу, одностороннюю, пожалев сограждан. Но превратив экипаж Великого князя в полнейший адский костер, разнеся его невосстановимо. Не выжил бы находившийся там. Свита оказалась еще более глуха к требованиям князя, не понимая ситуации, не видя все от начала до конца. Им представлялось вернее, что Волконский за мгновение до взрыва выдернул Константина из ландо, закрыл собой, скатился с ним в безопасное место. Так что и они, окружив Великого князя, повлекли его под охраной сомкнувшихся тел, ко дворцу. В сосредоточие жандармов, где им выделили новый экипаж и быстро довезли под защиту королевской резиденции. - Из-за вас, господин Волконский, я ощущаю себя конченным мерзавцем! - выговаривал княжичу Константин, едва были приняты все хлопоты, сочувствия, негодования на преступных нападавших. Покинула покои Великого князя королева, обеспокоенно посетившая его сразу, как они вернулись во дворец. Принесли вести от жандармских чинов члены свиты. Волнения успокаивались, уклад дня возвращался к обычному. А чудом избежавший смерти все не мог успокоиться, накручивая себя все боле и боле. - Можно ли после этого продолжать считать себя дворянином?! Благородным человеком? Бросить спасшую тебя женщину, позорно сбежать! Может, ее можно было спасти, а мы оставили ее без помощи?! Если бы не она, я бы был мертв, и вы скорее всего тоже, или тяжело ранены. Как мы могли так поступить? Что за помутнение?! - Ваше высочество, ваша жизнь - главная важность, - спокойно объяснялся Денис, понимая негодования князя, но и не желая их принимать. Повторись ситуация, вернись они в нее, он бы поступил так же. - Невозможно было оценить в тот момент угрозу. Может, нападение еще не завершилось. Вас необходимо было вывести из-под любого удара. Спасти, обезопасить. - Мы могли забрать ее! - продолжал упорствовать Константин. - Хороши же мы, русские, воины, надежда государства, если расплачиваться жизнью за нас приходится девам! - Константин Александрович, - продолжал увещевать Волконский, - эта дама появилась не случайно. Я ее уже видел несколько раз. Она следила за нами, каюсь, тогда я посчитал, что может это сердечная склонность к кому-то из свиты. Но сейчас почти уверен, что девушка не проста. Жандармское управление или более высокое ведомство. Так что она знала, что делала, каковы риски, исполняла свой долг! Думаю, ей оказали необходимую помощь и не обойдут наградами. - Тогда, - с нажимом выговорил князь, веско ткнув в грудь пальцем, - вменяю вам в обязанность найти ее. Российская сторона тоже желает чествовать героиню. Уверен, Государь так же пожелает отметить ее. - Мне? – удивился Денис. Может, он был готов принять все укоры и тоже душой разделял мнение Константина, но должен был сделать правильный выбор. Для России. Это был Его долг. А еще обещание Даниилу. Сберечь! Не смотря, ни на что! А как теперь ему искать эту барышню? В чужой стране. Отвлекаться от защиты Великого князя? - Вам, вам, Денис Петрович. Из-за вас произошел этот неудобный казус, вы и исправляйте. А то вас же сейчас все посчитают моим спасителем, а это разве допустимо, честно? И тон голоса Константина не оставлял места для споров. Первым делом Волконский дошел до жандармского высокого Венского чина, возглавлявшего расследование покушения на Великого князя. Но представительный мужчина, странно забегавши глазами, отговорился, повторив известные уже данные. Что бомбист принадлежал запрещенной в Вене ячейке анархистов. Погиб при задержании. Все его подельники задержаны, допрашиваются. Дело на контроле самой королевы Каролины. Любые новые данные уважаемым русским господам сообщат безотлагательно. Барышня? Никакой барышни не было. Он не понимает, о чем представитель Великого князя говорит. Попытка настоять, объяснить, прояснить, добиться еще сведений уперлись во внезапный языковой барьер, что жандармейстер вдруг перестал понимать его произношение и начал демонстрировать ужасающую занятость. Пришлось уйти ни с чем, точнее, с подтверждением, что его выводы о непростоте девушки были точны и истинны. Он бы застрял в этом тупике, но подсказка вдруг обнаружилась в королевском дворце. На половине Каролины, куда Денис сопроводил Великого князя и остался ожидать его. Очаровательные девушки-служанки, полушепотом что-то игриво и возбужденно обсуждали, пересекая коридор. Крупиц знания немецкого княжичу хватило, чтобы выхватить «платье в крови», «смелость», «спасти», «королева приказала». Может это было и о чем-то другом, он не так перевел, понял, но осторожно устремился за шебетуньями. Похихикав еще, пара служанок направилась в галерею к парку, а одна с кувшином воды в руках и полотенцами шмыгнула в неприметную дверь. Глупость наверняка, но Дениса вело. В крайнем случае извинится, отговорится, что ошибся коридором, заблудился. Осторожно приоткрыв дверь, он заглянул в комнату. Светлая, просторная, с распахнутым большим окном в королевский сад, благоухающая цветами. Со столом, заставленным склянками снадобий, стопками полотенец и бинтов, кувшинами, вазами с фруктами, сладостями, пирожными. Перегороженная резной китайской ширмой, за которой угадываются очертания широкой кровати. И во всем этом пасторальном великолепии раздавался бархатный, хорошо узнаваемый голос, на немецком кокетничающий со служанкой, прибирающей комнату. Денис резко, широко шагнул, сдвигая ширму и уставившись на Даниила Стрешнева, на животе лежащего в дорогом, расшитом королевской гладью, белье и перинах. Обмотанный, поперек всей видимой сдвинутым одеялом спины, бинтами. - Черт вас подери, Даниил Владимирович! Черт подери! – в сердцах несдержанно выдохнул всей полнотой чувств Денис. Анархической ячейке Вены Вареньку рекомендовали соратники из Петербурга. Да и куда было податься несчастной девушке, преследуемой царской охранкой? Отверженной семьей, не понимающей своих слепых заблуждений, закостеневшей в раболепии и страхе пред беззакониями власти. Почти без денег, с жалким чемоданчиком вещей, она явилась на конспиративную квартиру с паролем и поручительным кодовым письмом. Как можно было отказать сестре по борьбе? Восторженной, разделяющей идеалы, все понимающей, пострадавшей от мундирных сатрапов. Всего лишь за правду, что пыталась нести обманутому, угнетенному народу, раздавая листовки, проводя беседы, открывая глаза на кровавый, безответственный режим. Собратья приняли ее, обогрели, накормили, дали кров. Восхищаясь, какая же понимающая, умная, серьезная соратница прибыла из далекой России. Один из боевиков ячейки, Вацлав, даже очаровался гостьей. Пусть не красавицей, угловатенькой, крепенькой, не особо фигуристой, но такой восхищенной их идеями и борьбой, так умеющей слушать. Поддерживать, азартно блестеть глазами, вдохновляться речами, порой, самой смущаясь, но сказать что-то так в точку, важное, что сомневающиеся новички, да и опытные члены одобрительно и пронято кивали головами, соглашаясь. На волне ухаживаний, Вацлав, решив поразить соратницу, поделился своей важной, героической миссией. Ожидаемо получив взрыв восторженности, приятных похвал, восхищения. Даже дозволения за талию подержаться. Так что, узнав день операции, он не преминул и им похвастаться. Так и не успев прозреть, метнув бомбу в экипаж русского, преступного угнетателя народа, чья фигура мелькнула, спасая того, и отчего так много образовалось вокруг жандармов. А «потом» у него и не оказалось. Неизвестно у кого на объятой паникой улице выстрелил пистолет, ставя точку в его положенной на алтарь идеи жизни. - Как ты? – после впечатляющей первой реплики, в которой будто выплеснул все напряжение последних дней, Денис подошел к кровати и провел осторожно пальцами по единственно не запеленутой бинтами шее и ключице Даниила. Служанка, хихикнувшая при появлении русского мужчины и его хоть и не понятного, но очень экспрессивного приветствия раненого, быстро подхватила грязные полотенца и пустой кувшин, упархивая из комнаты. Может и за охраной, а может с доносом своей госпоже. - Жить буду, Денис Петрович, - весело ответил Стрешнев. - До свадьбы, конечно, не заживет, - фыркнул, - так что вам и дальше отдуваться, княжич. Вести Великого князя под венец, следить и защищать. Думается, что врагам нашим еще не оклематься. И поражение, и повышенные меры безопасности теперь, жандармов нагнали. Мышь не проскочит. Но… Бдительность терять нельзя. Вы очень хорошо справлялись, Денис. Улыбнулся, повернув голову на подушке, подбородком упершись в согнутый локоть, чтобы разглядеть Волконского лучше. Но Дениса в этот раз серьезные речи не сбили, сколько можно оттягивать признание, а вот еще и не успеешь, опять граф под бомбу сиганет. - С вашими прытями, Даниил, похоже, вы не оставили мне выбора, - сдавил мягко его запястье, опустился на колено у ложа, коснулся губами руки. - Пока вы еще в какое безумное задание не пропали, хочу, чтобы вы знали. Я люблю Вас. - Шшш, - выдохнул в губы, явно желающие что-то ответить, может, возразить, охладить, успокоить. Нет уж, узнаете все до конца! - И не думайте, что это последствия, что я поменял свои предпочтения, все испортилось после плена. Нет. Я не стал выбирать мужчин, я полюбил и выбираю только Вас, Даниил Стрешнев. И бежал я тем утром не от вас, а от этой оглушительной истины, от себя. Можете сомневаться, не верить, пытаться переубеждать, прятаться, избегать меня, но я все равно добьюсь Вашей любви. Не только вы способны выполнять невозможные задачи. Даниил распахнул глаза. Потрясенно, не готово к подобному. - Честь имею, Даниил Владимирович, - Денис поднялся, осторожно выпуская руку раненого, - поправляйтесь. Я буду навещать вас. Ухаживать. И ждать вашего ответа. Мучить Стрешнева той страстью, что пылала в нем, диктовала желания и видения, требовала объятия, поцелуя, касания, он пока не мог. Боясь причинить боль, потревожить раны. Но выговоренное признание облегчило душу. Он теперь готов был ожидать.