Похождения бедового графа

Пожалуй, никто так не раздражал Государя, как этот блондин. Его! Столп Империи! Мощь и надежу. Мудрость, справедливость, сдержанность, твердость. Несколько десятилетий правящего огромнейшей державой. Ан, нет. Какая-то нелепая малость! Юный граф, едва ли с ученической скамьи. Бесил, как назойливый клоп–кровопийца! Лез, в последнее время все чаще: из разговоров вокруг, улавливался в историях, читался в письмах сына, отражался в глазах, устремленных по углам бальных зал. Откуда его так много?! Бенкендорфовский выкормыш! Граф туда, граф сюда. Французам, туркам, англичанам. Бесстыжий, распутный, грязный. Шпионская дырка! Позорище Империи! Оружие?!  Полезное, успешное, преданное, бесстрашное, как ему прожужжал все уши барон, спасая «свое сокровище тайных операций» от его гнева. Стыдобища! И он, как Государь, должен терпеть подобный «ресурс»? Александр раздраженно и брезгливо отпихнул от себя стопку листов на рабочем столе. Когда это началось? Когда юного лицеиста сын забрал в свою свиту, приблизил, назначил камергером, затащил в постель? Точно нет! Государя не беспокоит, как царевичи тасуют своих приближенных. Тайная служба скроет все огрехи. Когда эти два мальчишки дурили головы всему двору, обрядив одного в платье, вторым изображая возвышенную влюбленность? Его разозлил тогда этот спектакль, но более тем, что выставил слепым глупцом самого: заставил волноваться о мезальянсе, о том, что сын нашел неподходящую партию, искать пути и дары отвадить «хищную вертихвостку». А в итоге, рванув декольте платья, обнаружить мужскую грудь. Схлынувший гнев тогда оставил иронию и веселье: «Ах, комедианты»! От того и не был его приговор чересчур жесток. Когда ему пришлось приколоть на эту грудь первый орден? Вынужденно Бенкендорфом, ведь заслуга была поистине весома, если не задумываться КАК достигнута. Разве достойно за такое давать награды? Скрывать надобно, а не кичиться! Благо единицы только знают подоплеку побед Тайной службы. Его так и подмывало тогда, глядя в эту бесстыжую зелень, ровно произнося приличествующие слова, кольнуть булавкой крепления, да побольнее. Стереть эту мечтательную, счастливую улыбочку на неприлично ярких губах. Когда эта зелень жгла его оскорбленным льдом в палатке Великого князя? Выскочил на его отповедь сыну, только подтверждая каждое слово упрека. Почти голый, босоногий, откровенно являющий миру следы их грязной страсти! Глядеть же противно! Он тогда стремительно ушел, даже воздух не желая глотнуть, с этой назойливой полынной отдушкой, тут же забивающей нос! Сейчас? Он отказался награждать его сам, перепоручив барону. Волконского – героя, обласкал вниманием, добром слов, блеском ордена. Не этого! Видеть его не желал. Турецкая одалиска! И правильно, что на приемах и балах гусарские спины мигом скрывают от него эту блондинистую макушку. Как сговор какой-то. Берегут. И им он люб! Впрочем, пустое все! Ему нет никакого дела до этого графа. Верно служит – как может. Пусть! У Государя полно настоящих и серьезных забот. Усталость растворяла раздражение, как сумерки очертания мебели в углах кабинета. Взгляд Александра вернулся к письму. Что ж. Надлежало просто переговорить, наконец, с графом Стрешневым. Он же разумный человек! Со всяким можно договориться, прежде чем привлекать царскую кару. Юноша определенно не глуп. Государь почти вернулся в состояние покоя, собранности и безмятежности, когда шаги за дверью, стук и скрип ее открывания возвестили о приходе призванного. Один взгляд. И как он только умудряется так! Раздражение вскинулось опять неукротимой волной. Втолкнутый в кабинет блондин, отрезанный будто от воли захлопнувшейся дверью, являл сцену жертвы, силой вынужденной оказаться тут. Грубо принужденной, вжавшейся в дубовое полотно, с плещущимся в глазах испугом. Именно так нужно представать пред очи Государя? Будто мог бы отказаться – не появился тут? Провинился чем еще? Короткое мгновение, может это была только игра света? Ведь следующим шагом граф уверенно отошел от двери, щелкнул каблуками. Растя прилив раздражения еще больше. Ты разве военный? Ах, да, какие-то кадетские сборы и самое младшее звание. Ты - пародия на офицера! Меха, обтянутые ноги, высота сапог, длина белых локонов. Лучше бы поклонился, как придворный! Закаменев в попытке сдержаться, Александр кивнул на кресло через стол от себя, - Садитесь, граф Стрешнев. По-разному посетители-просители преодолевали пространство его кабинета до этого места. Почтительно. Испуганно дрожа. По-военному печатая шаг. А Этот простелился медленно и тягуче, завораживая взгляд, ловя на эти секунды. Зля тем еще боле. И уселся ж, скромной курсисткой, сложив ладони одна в другую на коленях, с прямой спиной, как перед строгой воспитательницей. Устремив к нему невинный и чистый взор. Государь сжал зубы, надо было начинать разговор, но от благоразумия и сдержанности оставались самые крохи. Вдохнуть-выдохнуть, веско для молчание. Подавляюще. Пугающе. Морозяще. Надеясь, что собеседником это ощущается именно так. - Находитесь ли вы в переписке с Великим князем, граф Стрешнев? И не лгите Государю! – тяжело уронил, остро вглядываясь в лицо блондина. - Нет, Ваше величество, - простой ответ и безмятежная зелень взора. Не врет. Да и все доклады соглядатаев о том же. Не пишет. Но как так тогда? Почему? Что так держит сына?! Толкнул к нему резко листки последних, особо возмутивших его писем. Пусть полюбуется. Константин просит Государя для дипломатической миссии направить к ним в Стокгхольм графа Стрешнева. Обстоятельно, важно обрисовывая необходимость нужды. А в личном послании милому другу - сколько их уже было перехвачено и легло на стол царя, - уверяя того в скорой их встрече. Даниил спокойно прочел все, аккуратно сложил на стол Государя и откинулся на спинку кресла, глядя на Александра с легко читаемым вопросом: «И что?» Успокаиваясь. А то уже нафантазировал себе самые ужасающие причины, по которым так гневается Государь. Александра же эта смена позы подвела к границе терпения. Читался царем в ней вызов, торжество, насмешка. Или готовность к унизительному торгу, как с фавориткой, желающей урвать побольше благ. - Мы требуем, чтобы вы, граф Стрешнев, оставили нашего сына своим вниманием, - медленно и размеренно выдавливая слова, проговорил Государь. Хотя внутри клокотала целая, полная оскорбительных обличений, речь. - Извините, Государь, - Даниил удивленно уставился на него. - Я не состою в переписке с Великим князем, покорный вашему приказу. Я не видел его уже почти год. Что мне сделать еще, чтобы вы уверились, что не я инициатор его внимания? Ему казалось, что он трезво и веско все прояснил. Но заходившие по скулам Государя желваки и зачерневший, потяжелевший еще более взгляд, отвергал его здравомыслие. «Сучка не всхочет – кобель не вскочит! - рвалось у Александра наружу. - Ворожишь ты! Колдуешь! Черте что творишь, дрянь белобрысая! Я не знаю! Как-то обходишь тайных цензоров с письмами. Как-то общаешься с Константином! Иначе не объяснить его жар, длящийся и длящийся в разлуке. Не сходящий на нет. Не затухающий. Да что ты с ним мог такое творить в постели, что тот так сошел с ума!» - Вы - позор нашего двора. Мы не желаем, чтобы даже намеком близости с вами пятнался наш род! Отступитесь сами, граф, или вы вынудите нас решить все самым неприятным для вас способом, - жестко бросил Государь, уже не в силах сдержать злость, раздражение, лютеющую ярость. Да откуда же они берутся?! Почему так легко крошат всю броню его невозмутимости и мудрости? Ты – бес? Ты - демон? Испытание, направленное Господом? Как у тебя получается такое? Дерзко вскидывать взор, пронзать оскорбленной якобы невинностью, спорить, отвечая. Опять эта отповедь, как тогда в палатке. И опять закипевшая кровь сметает страх, уважение, манеры, вбитый этикет. - В чем я виноват, Государь? Или вы так готовы винить любого, на кого падет благосклонность Великого князя? Лишать его права чувств, удовольствий, что позволяете себе? Но его увлечения безопасны, хотя бы тем, что никогда не испортят вашу кровь последствиями! - Как ты посмел рот сейчас открыть, щенок?! Грязная, распутная тварь, - рыкнул Государь, впечатывая кулаки в край стола и поднимаясь. - Что ты такое даешь и можешь дать моему сыну?! - Вам не понять, Государь, потому что вы не знаете подобного! - в запале выпалил Даниил и замер. Закрывая глаза. Вмерзаясь в загустившийся в обрушившейся тишине воздух. Ох, ох, ох, убьет, как пить дать убьет! В этом сумрачном янтаре кабинета шаги Государя раздавались оглушающе громко, с хрустом приминаемых плашек штучного паркета. Сердце стучало в горле Дани, грозя удушить, и так избегнуть кары. Может, стоило молить его об этом? - Открой глаза, Стрешнев. Посмел бросить нам вызов, так наберись мужества принять последствия, - тяжело прозвучало над самой его головой, так близко подошел Государь. Даниил распахнул глаза, вскидывая голову навстречу чернеющему взгляду царя. Александр протянул руку, кончиками пальцев проведя по скуле его, двинулся ими медленно по дрожащим, припухлым губам. Давя по набухшей дурной кровью мягкости. Раздавшейся вдруг, пытаясь втянуть пальцы во влажную и теплую глубину рта. - Не смей! - яростно прошипел Александр, взвиваясь рукой и отвешивая оглушительную пощечину. В этот миг пронзительно понимая, что ему нравится Это. Бить этого развратного блондина. Наслаждаться краснотой отпечатка на его неприлично красивом лице. Запоздало ощущая, что член налился и давит плотность штанов с той силой, что давно уже не удавалось разбудить ни придворным прелестницам, ни шебутным актеркам, ни разбитным простым девкам. - Раздевайся, - хрипло выдавил царь, поражаясь сам себе. Тем, что эти слова срываются с его губ. Почти мечтая, чтобы сейчас граф взвился, отказался, взмолился, возмутился. Веря, что укажет ему на дверь тут же. Отпустит. Забудет все. Но нет же. Этот мерзавец поднялся, не спуская с него отчаянно дерзких, сейчас колдовски блестящих глаз, потянул с плеч сюртук, роняя его картинно на пол. Рванул на груди кружевную сорочку. Разнеся по комнате резкий и нестерпимо отдающийся в паху Александра треск ткани. Даря очередное понимание, что вот Оно. Вот то, что отравленным крючком вцепилось, загарпунило его внимание тогда. Когда он рвал корсет на груди лже-графини. Стало исподволь травить, приведя в этот момент, в этой комнате. К этому исходу. То сладкое ощущение власти! Права на насилие! Тот взгляд разоблаченного графа из-под длинных ресниц – испуганный, но откровенно жаркий. И все стало вновь правильным сейчас. Глубинно-истинным. Сжать грубо ладонями обнаженную белизну плеч, отвечая так на паузу-заминку графа, остановившегося у пояса своих штанов, и надавить тяжело, требовательно, клоня вниз. И так верно, что не нужно слов. Что тот сам все понял. Или жаждал именно этого? Опустился на колени. Проворными и безусловно умелыми пальцами распустил завязки штанов Государя, позволяя закаменевшему, набухшему члену вырваться на свободу, взметнуться во всей весомой красе. И пропасть в жадном, жарком мареве рта, принявшего его, коварно, голодно, убийственно остро до сорвавшегося с губ Александра рыка, втянувшего дальше, в глотку. Распутную, тугую, пугающую глубиной, восхищающую яркостью ощущений. Да ни одна фрейлина, ни одна актерка, ни одна уличная девка так не могли. Изредка, стесняясь, дозволяя такую ласку, облизывая, посасывая, давясь, отстраняясь. А этот же черт давил в глубине спазмами, всхлипывал сладострастно, задыхался, но держал его в себе, сводя с ума. Давая разрешение на грязное насилие. Подначивая. Совращая. Соблазняя на то, что, оказывается, жило в Государе всегда. Пряталось на самом дне души. Давилось его правильностью, галантностью, нежностью и мягкостью с дамами. И вот теперь, отвратительной пеной вдруг взметнулось, заволокло разум, совесть. Заставило накрутить на ладонь белизну волос этого греховодника, задвигаться, вбиваясь в гостеприимную глотку. Пьянеть от рваности всхлипов, хлюпов, стонов. Толкаться все быстрее, жестче, и излиться в эту глубину. Скоро. Как будто вновь стал юнцом, только допущенным к плотским утехам. Злясь на это. Подаваясь назад, но дозволяя жадным губам и языку слизать все до капли. Глядя на их неприличную влажность, отвешивая графу новую, хлесткую пощечину. - Какая же вы шлюха, Стрешнев, - роняя тяжело, отступая. Стискивая зубы, чтобы не рыкнуть вновь, от того, что член опять принялся крепнуть. Будто горло этого блондина вместе с его семенем сглотнуло и лет двадцать прожитой жизни. Возвращая молодость. «Сука, ненавижу! Дрянь, потаскуха! Да как ты это делаешь?!» - билось в мозгу еще большей грязью эпитетов. Как их, оказывается, он много знает и готов сейчас излить на эту бедовую макушку, не стесняясь, не сдерживаясь. И в глазах этого развратника, затуманенных похотью, маревных, влажных, будто читается насмешка и довольство. Стереть их! Не смеет быть таким! Запретить! Хочется бить его, стеком, плетью, розгами, кнутом, чтобы извивался, кричал. Покрыть все это поджарое тело следами. Своими следами! Но плоть изнывает до боли, требовательно, неукротимо. Наливаясь этими желаниями и мыслями опять каменно. Александр резко дергает блондина с колен, вверх. Утверждаясь в своей силе и легкости того в его руках. Толкает животом на стол, в россыпь бумаг. До важности которых и ценности сейчас нет никакого дела. Дергает, рвет вниз штаны. Как посмел не снять еще сам?! Замирая, уставясь на скульптурные, упругие ягодицы. Надо, наверное, что-то сделать, как-то готовить? Но и эти мысли смывает шторм яростного и злого возбуждения. Сам зажег, сам распалил, вот и получай, шлюха. Толкнулся меж половинок, налитой головкой безжалостно втискиваясь в тугость колечка. Скользкого! Смазанного! Для кого готовился, блядь?! Не мог же знать! Кто твой любовник, граф? Кому назначено быть с тобой в эту ночь? Ярость черной пеленой обрушивается, мешаясь с теснотой жаркого нутра. Вколачиваясь, Государь дергает за волосы развратника, повторяя эти вопросы вслух. Зло, требовательно, отрывисто, в такт толчкам. «Хочу видеть! Не соврешь! - бьется отравой в висках. - Во что он превратился? Как ему такое может нравится? Так забирать? Так пьянить? Что за напасть?!» Выходит из жаркого тела блондина, резко переворачивая его на спину, впечатывая лопатками в жесткость столешницы. Длинные ноги того, стреноженные спущенными до колен штанами, так вместе и вскидывая к своему плечу, прижимая. Яростно толкается вновь, жесткой этой пыткой требуя ответа, подгоняя. Но негодяй извивается, зажимает себе рот ладонью, гася сладкие стоны, будто намекая ему, что они в кабинете и совсем близко дежурные офицеры охраны. А Государь про это забыл! Совершенно. Этот демон отравил его, напрочь! Даниил не собирается отвечать на вопросы царя, никогда он не сдаст ни одного имени. Это его Кодекс чести. Могут догадываться, сплетничать, предполагать, но доподлинно узнать никому не дано, может только Тайной полиции. Он сейчас вообще не готов ни на что отвечать, купаясь в удовольствии. Телесном - он любит, когда так жестко, так яростно, так неукротимо. Сознательном - его берет сейчас сам Государь! И одного этого достаточно, чтобы кончать. Без рук. Пятная свой живот и одежды царя семенем. Спазмы внутри тела блондина стискивают член Александра, подгоняют, одним потрясенным пониманием, вынуждая излиться следом. - Ты еще и кончаешь подо мной? – рычит Государь, путаясь в гневе и острой приятности этой мысли, стискивая горло бесстыжего графа. От белесой влажности его живота, поднимаясь взглядом к следам слез на его щеках. - Да что ты такое?! – в сердцах отдергивает руку, выскальзывает пока успокоившимся членом, стаскивает и отбрасывает прочь раздражающие штаны на ногах графа. Отпускает и отходит, разглядывая свое испорченное одеяние. Брезгливость? Нет. Может, гордость и самодовольство? Повелительно указывает пальцем в сторону двери в царскую опочивальню. Голод еще вьется по жилам. Удивляя. Да он еще огонь! Двужильный, что-ли? Что за колдовство темное? Даниил медленно сползает со стола. Укоризненно глядя на Государя: как же так, как вы могли? Игра, одна игра. На самом деле он восхищен. Но тело болит. А жажда требует продолжения. И на свой взгляд он получает нужное - еще более темнеющие глаза царя, поджимающиеся хищно губы. Нутро сладко сжимается предвкушением, он покорно идет к нужной двери. В святая святых. Куда и не надеялся попасть когда-то. «Да ты уморить меня решил, бес? Вот какой план?». Государь проходит за ним следом, наблюдая, как презренный содомит растягивается на его безупречно гладкой, расстеленной ко сну постели. Скользит по нему взглядом, пока снимает с себя, запятнанную им одежду. Раздевается Александр сам, отказавшись от службы постельничьего. Но вот может услугам графских рук он бы не противился. Окорачивает себя от этой мысли тут же, ибо отзывается она опять в паху новым приливом. Как в двадцать! А на постели уже куда удобнее. Втиснуться меж этих длинных ног. Слышать наконец-то эти стоны и крики. Подгоняться ими, как раззадоренный скакун шенкелями. Изливаться вновь. И сыто падать на мягкость перины. Все. Он высосал его до дна. На сегодня? Опять кончил под ним! Государь медленно проводит пальцами по запятнанному животу блондина, толкается ими в бесстыжий рот, пусть оближет. Вот значит, что испытывал его сын? На что поймался. Пропал так сильно. От этой мысли неприятно. Прогоняя разом негу расслабленности и довольства. - Слушай меня внимательно, Стрешнев, - обласканные языком того пальцы, зло сжимаются на его горле. - Только посмей проговориться! Если хоть одна душа прознает, что тут было. Если хоть один слушок или шепоток… Я буду знать, что это ты. И уничтожу тебя! А сейчас – вон! Одевайся и уходи той дверью, – кивает на незаметный ход для слуг. Резко сталкивая блондина с кровати. Впрочем, подозревая и тут же получая подтверждение, что тот не свалится, а соскользнет и выпрямится опять наглой, бессовестной докукой. Гибкой и грациозной дрянью. Пройдет, не проронив ни слова, без капли стыда, весь в следах его грубости и несдержанности в кабинет, одеться. Даниил быстро и бесшумно облачился, как-то подвязав, приладив порванное, запахнувшись. Прошел через опочивальню, коротко поклонившись, но Государь, похоже, уже уснул. Коридоры слуг были темны и пустынны, но он знал куда идти. Вскоре уже ловя ночного извозчика и возвращаясь в съемные комнаты. - Степан, - распоряжался своему новому лакею, быстро собирая важные и необходимые вещи, - беги за экипажем. Мы уезжаем в Пруссию. Прямо сейчас! Споро беги! Требование Государя было невыполнимо сразу же. Бенкендорф узнает о случившемся рано утром. Офицеры охраны, слуги, пришедшие убирать постель, слишком много уже свидетелей. А нести вину один Стрешнев не желал. Уехать, пока поутихнут страсти. Пока поработает Герман Францевич. Пока успокоится Государь. Париж или Вена – отличные места, чтобы переждать, посмаковать происшедшее, прожить еще не раз в своей памяти. Возок мчался и мчался к границе, исправно и споро меняя лошадей на заставах. Что так торопится, Даниил не понимал, но желал скорее покинуть родные просторы. Остановившись на нормальный ночлег только в приграничном городке, не успев к таможне. Наконец-то позволяя себе уснуть в довольно приличной постели чистенького и аккуратного трактира, сдающего комнаты проезжающим. *** Серж Платов с рождения был гусаром. Есть такие дети, по которым с пеленок скажешь, каков его путь. Лихой, дерзкий, бойкий, боевитый, напористо размахивающий деревянной сабелькой, и скачущий на игрушечной лошадке. Сорванец, ни дня без драки и проказы. Слезы и головная боль нянек, гувернанток, учителей, наставников, командиров. Ни страха, ни сомнения. В любую атаку неудержимо. Хоть на врага, хоть на губернских дамочек. Весь в отца, закрывшего грудью во время кровавой битвы Государя, наградой получившего после крестничество Короны над детьми. Мишенька же уродился совсем другой. Нежный, трепетный, чувствительный. Душой отзывчивый к любому явлению. Впитывающий мир до крохотнейшей малости и, переработав сердцем, отдающий ощущения в рифмованных или прозаических записочках. Серж его не понимал, не привечал, держался отстранено, а Михаил назначил его своим наперстником. Кого ж еще? Отец к поре его отрочества умер. Мать ничего не понимала. Только бравый, полный страстей, гусарской романтики брат! Только Он может оценить! Миша писал ему письма, ведь Серж так редко бывал дома. Даже между боевыми походами предпочитая кутить в ресторациях, ночевать в трактирах или по особнякам друзей. Схватки, цыгане, медведи, дуэли, дамские восторги, романсы, попойки, верные друзья, боевые соратники, честь, свобода. Все эти фантазии о жизни брата кружили голову Михаилу, восхищали, дарили доверие. С кем еще делиться своей душой? Серж вначале стеснялся эпистолярных излияний брата, получая письма, жег их не открывая, опасаясь насмешек приятелей. Потом начал читать и жечь. Все ж таки Миша писал все лучше и лучше. Забирало. Талант! А как пошел в лицей, вышел из детских грез, так и каждое послание стало уже ждаться. Куртуазный роман с продолжением. Даниил! Даничка! Владыка снов, мечтаний, желаний. Старший Платов заочно узнавал все о кумире младшего. Сначала невинное, только тягу души, восхищение, бесконечный список достоинств, излагаемый таким берущим за душу слогом, наполненный такой любовью, благолепием, преклонением. А потом уже, с каждым годом взросления Михаила пошли уже и стыдные, неприличные, но такие будоражащие даже опытного Сержа, помявшего не мало уже барышень и юных корнетов, подробности. Гусар хмыкал, фыркал, сминал тонкие листочки с убористым почерком, бросить в огонь компрометацию такую, но разворачивал вновь, перечитывал, ладностью строф запоминая. Силой и откровенностью таланта затягиваясь в эту сеть. Жег в итоге. Но строки оставались. Внутри. Его брат точно станет Литератором! Серж был уверен. Затмит нынешних кумиров! Будет гордостью салонов! Впервые Даниила Серж воочию узрел на выпускном в лицее. Приехал поздравить Михаила и глянуть на его белокурую музу. Хмыкнул, как и все, услышав о распределении того в свиту Великого князя. Ну, кто бы сомневался! Такую куколку будут гулять самые блистательные и высокородные. Его брат не мог бы так восхищаться какой-то банальностью. Оценил, восхитился, забыл. Предполагая, что и брат теперь займется своей судьбой, поразит свет, примет место дворцового пиита. Уехал в очередную боевую компанию. Как же корил себя после, что не переговорил подробно с младшим, не осадил его, не поделился мудростью, не объяснил все, хоть и не справедливые, но истинные правила жизни. Не предостерег! Не приземлил! Примчался в Петербург, узнав о смерти. Вызнал подробности. Не знал придворный щеголь, кому цинично и весело рассказывал «о глупом студенте, прохода не дававшем камергеру Великого князя, слухи разные порочащие о неблагородстве и низости в устранении соперников Его высочеством, распускавшем и поплатившемся за длинный язык». Прознал только, леча сломанный нос и выбитую челюсть за свои откровения. А вот Сержа только тогда накрыли необоримо, навязчиво, невыносимо ненависть и тяга к музе брата. Будто перешло по наследству. И мстить желалось, и в постели своей увидеть. Заученными словами из писем брата бередя плоть, сны и фантазии. Прятался Платов, сбежать пытался. Но как видел блондина, так срывался в этой своей противоречивости. Вот и после дуэли с Волконским, отлежав в лазарете положенный срок, размышляя в этом вынужденном заключении, написал прошение Государю причислить его к Тайной службе. Раз там этот невыносимый Стрешнев подвизается, то почему бы ему, бравому и овеянному славой гусару, там Отчизне не послужить? Не знал Платов, как был против Бенкендорф, но Государь продавил его. И теперь уже которую неделю Серж отирался в караульной на Моховой, слушая байки, ходя на дежурства, но не допущенный ни до каких заданий. - Споро! Мне нужно четверо на выезд! – около пополудни в караулку заглянул седеющий полковник. Злой, раздраженный, смурной чем-то. - Государева служба! Стрешнева арестовывать и в Петропавловку, - рыкнул и обвел всех глазами. Военные как-то моментально рассредоточились, демонстрируя занятость и неотложность своих особых заданий, не выявляя никакого рвения присоединиться к новому. Платов наслушался уже историй и про бедового блондина, за очарованием и балованностью скрывающего бесовскую хитрость, жесткость и боевые умения. Наверное, это было и уважение, и опасения, и не желание «брать» своего, так что к полковнику не торопились. А вот Платов взвился – вот его звездный час! Месть, власть, сила. Что ты теперь сможешь противопоставить, Даничка? Став вне закона. - Я готов, господин полковник, - тут же вскочил и подошел к нему, подхватывая теплый плащ. Остальных троих тому пришлось вызвать самому. - Едем быстро, лошадей меняем на заставах. Догнать! Не дать пересечь границу! – сердито бросил полковник сопровождающим, взлетел в седло и сорвался в стремительный галоп. У первой заставы их ждала неудача, здесь по описаниям Стрешнев не проезжал, а со второй свезло. Полковник хмыкнул, будто удивившись этому направлению побега. А дальше пошло уже проще. По зиме не так уж много проторено дорог. На подорожных они меняли лошадей, получая подтверждение, что и граф тут проезжал. Сокращая все более отставание. Нещадно торопясь. Не размениваясь на разговоры. Рано утром настигая беглеца в приграничном городке. Успели! Платов не понимал, что задерживает полковника во дворе постоялого двора, почему он не торопится. Отдает какие-то приказания о теплом возке, о свежих лошадях. Самого Сержа гнало злое нетерпение и предвкушение, чем-то даже неприлично возбуждающее. От того он, бросая всех внизу, стремительно поднялся к комнате, снятой Стрешневым, молодецки плечом вынес дверь и набросился на спящего. Грохот, шум вырвали Даниила из сладости снов. А грубая тяжесть тела погребла под собой, заворочала, бесцеремонно вжала животом в кровать, стягивая руки за спиной веревкой или кушаком. - Все, Стрешнев, допрыгался. В Петропавловку, - раздался над ухом торжествующий голос, опознанный, как Платовский. Какой же он теплый. Пьяняще пахнущий! Серж уткнулся носом в растрепанную белую макушку, а руки своей жизнью нырнули под тонкую рубашку графа. Низложенного. Теперь преступника. Теперь доступного. Проскользнув по бедрам, стиснув упругие ягодицы. - Будут драть теперь тебя грязные каторжане и охранники, Стре-е-ешнев, - хрипло протянул, прикусил загривок завозившегося под ним красавца. - Давай! Я последний твой шанс. Приличный человек! – втерся возбужденным пахом намекающе, поднимаясь руками дальше, по бокам, к груди. - Спятил, идиот?! - прорычал Даниил, не успевая резким движением назад, затылком разбить гусарскую рожу, теперь пытаясь ударить его локтем или голой пяткой. Как же он ненавидел подобную бесцеремонность! Особенно теперь, когда кожа еще хранила следы касаний Государя. - Где твои Милорадовичи, Волконские, Великие князья? Ты теперь ничто. Безымянный арестант. Никто тебе не поможет. Дешевая тюремная подстилка, - шумно выдыхал Платов, дурея от этой близости, от возможности творить все, что пожелается. В его власти! Его! - Поручик! – грохнуло жестко голосом полковника. - Потрудитесь помочь внизу с возком и лошадьми! Требовательно, непререкаемо, с давлением, что не ослушаешься. Платов резво, но с сожалением оторвался от такого горячего и желанного тела. Ну, ладно. По старшинству! Бросил косой взгляд на командира и вышел. - Простите, Даниил Владимирович, - полковник тяжело выдохнул, - указ Государев. Препроводить вас в Петропавловку. Не взыщите уж, служба. - Герман Францевич в курсе? – повернул голову Даниил, пошевелив выразительно пальцами варварски связанных рук. - Нет, ваше сиятельство, ночь работал, с утра еще не приехал, а на нас государевы адъютанты набросились. Срочно. Указ. В гневе царь-батюшка. Что ж вы опять-то натворили, Даниил Владимирович? – недовольно выговорил полковник и подошел к кровати. - Дурить не будете, ваше сиятельство? – поинтересовался, укладывая руку ему на стянутые запястья. - Обещаю, Петр Дмитриевич, - теперь уже вздохнул Даня. Он ничего не понимал. Но бежать сейчас? Скрыться? В чем его вина? Только вернувшись, можно что-то доказать. Получить ответы. Может, Бенкендорф все уже решил? - А оружие ваше? – осторожно спросил полковник. Проследил за кивком Даниила, углядев на столе походный клинок и пару пистолетов. Успокоившись, доверительно развязал руки графу. - Одевайтесь теплее, ваше сиятельство, - проговорил, поднимаясь и отходя забрать оружие. - В возок я распорядился жаровню поставить, но мороз трескучий. Поедем быстро, без остановок почти. Не будем еще более Государя гневить. - Можно мне приказ глянуть, Петр Дмитриевич? - попросил Даниил. Полковник протянул бумагу. Все слово в слово, без пояснений. И как же зол был Государь: подпись его собственноручная, жирная, почти прорвавшая бумагу свирепым нажимом пера. Даня вернул документ и принялся одеваться. - Только прошу вас, Петр Дмитриевич, поручика Платова держите от меня подальше. Убью ведь, не сдержусь. - Моя вина, Даниил Владимирович. Не гневайтесь. Торопился. Запамятовал о ваших обстоятельствах с поручиком. Больше не повторится, - склонил голову полковник, впрямь сожалея, что взял его. Платов бесился и раздражался. Где это видано, с преступником так нянчиться? И сани ему теплые, и мехами обернули, и жаровню под ноги. Самому поручику указали верховым сопровождать, путь проверять впереди. Делом заняли. А в возок к Стрешневу только полковник сел. И тут распутник себе покровителя уже насосал? Злоба диктовала лексикон мыслей. Но не только она. Сожаление! Что он делает? Ради Мишеньки, ради своей любви, да как же он допускает, что этого хрупкого, теплого - руки хранили память прикосновения, - красавца и в тюрьму? В мерзлые казематы, в руки палачей и дознавателей? Привиделись глаза даже братовы, блеснули в снежной поземке. Не можно так! Он гусар, герой! Не допустит! Только как подступиться-то? Редкие остановки, и его гонят подальше, подобраться не дают, словом обмолвиться. Лишь один краткий миг, когда он смог его настичь. - Стрешнев, одно слово, я тебя отобью, увезу. Скроемся, уедем заграницу! – истово зашептал, уже видя, как тот счастливо соглашается. Они бегут, мелькают сабли. Да заради него он всех положит! И вот уже вместе на благодатных берегах Ниццы. Тут уж блондин только его. Благодарный героическому спасителю. Все только для него! - Ах, оставьте, Платов, ваши глупости! - раздраженно отмахнулся Даниил, досадливо ища взглядом полковника, чтобы оградил его от неудобств. - Дрянь, дрянь, дрянь! - вновь посланный с новым поручением негодовал Серж. Руки палачей тебе милее моих? Готов в вонючую камеру вместо моего расположения? Так и сгинь тогда, отродье бесовское! Заплати за все беды, что принес! Может, зря он едет? Мучился весь путь Даниил. Молчал в размышлениях. Что не так Государю? Не понравилось? Проснулся по утру и решил сжить его со свету? Стереть всю память о грехе? Тогда надо обмануть полковника, бежать, взять в помощники Платова. Не возвращаться на заклание. Не пожалеет ли он? Пока есть еще возможность! Держал Даниил лицо. Гордо, спокойно, ни облачко на чело не набежит. А страшно внутри. Стискивает сердце холод. Глупец! Куда в пасть льва?! Если закроются за ним ворота Петропавловки, то спасения уже не будет. Слово он полковнику дал? Так пред угрозой смерти и забрать не зазорно. Стоит ли честь не свободы и мучений? А если знак Платову дать, то извернуться можно, что и не сам нарушил. Его вынудили и спасли. Как же правильно-то поступить? Говорил он Алексею, лакею своему, в князи вышедшему: «Избави нас Боже от внимания сильных мира сего». А что же сам? Дурак ты, Даниил Владимирович! Сгинешь! Но гордость, гордость дворянская. Мутит кровь. Не может он так. Трусом бежать. Признать, что виновен! И ходят эти мысли кругами, хороводят. Спасения от них нет. Травят. Ослабляют. Дух мучают. Ехать бы вечно! Доехать бы уже! Въехали в Петербург они к середине дня. Из-за стен возка донеслись привычные уже перезвоны колоколов, крикливость торговцев, взвизги полозьев саней, гомон спешащего по улицам люда, ржанье лошадей. Даниил устал. От этих дней в пути, от своих страхов, от игры. Люди Бенкендорфа так и не появились, не нарушили выполнение приказа новыми вестями. Хотелось уже приехать хоть куда-то, даже в Петропавловку. Беспочвенные думы, ужасы и надежды, вынужденное бездействие и боязнь пожалеть об этом - выматывали. Прогрохотал деревом настил моста в крепость, накрыло тенью высоких стен, возок затрясся на булыжниках мощения и остановился. Полковник выскочил, посторонился, давая спуститься на землю и Даниилу, кивнул на ожидавший их конвой. Передавая арестанта в их руки. Проводил внимательным взглядом, но встречавшие держались с графом не менее осторожно и церемонно, чем его команда. Махнул рукой своим воинам, поторапливая Платова, тоскливо глядящего вслед арестанту. Хмыкнул и поехал с ними обратно на Моховую. Даниил не знал, как оно принято. Ни разу еще не арестовывали его. Но представлял, что, наверное, сорвут с него одежды, дадут тюремное, в камеру промозглую и влажную кинут, и пойдут дни холода, голода, мучений. Может и пытки. Насилие. Оскорбления. Унижения. Знать бы за что. Скажут ли? Но привели его в казенный, богатый кабинет, похожий на Бенкендорфовский, и чем-то даже на Государев. - Генерал от инфантерии Скобелев Иван Никитич, - поднялся ему навстречу от стола высокий, представительный мужчина, в летах, отрапортовался приветственно и чем-то даже радушно, - комендант Петропавловской крепости. - Рад приветствовать, граф Стрешнев. Счастлив знакомству. Наслышан, наслышан, не чаял увидеть Вас, ведь не выезжаю из крепости, - обошел стол, надвинулся и крепко пожал тонкую ладонь Даниила. Шутит? Издевается так изощренно? Даня мог так же в иронию. Улыбнулся польщенно-очаровательно, встряхивая пальцами, помятыми в тяжелой руке. - И я рад, генерал. Правда, мне все всегда говорили, что наша встреча лишь вопрос времени. Скобелев чуть замешкался, задумавшись, разбираясь в изреченном, и расхохотался. - Браво, ваше сиятельство! Уверовал, ваше обаяние действительно велико и необоримо, не врут, - поощрительно обронил и добавил, - шубу вашу, пожалуйте дежурному, у нас тут тепло. «Ну вот, - обреченно пронеслось в голове Даниила, - началось. Сейчас все заберут». Вздохнул, спуская с плеч дорогие меха. Как он все отрочество мечтал о шубах! Как смог - покупал, получал в дар самые роскошные. И вот, конец этому наступил. - Будь с ней нежен, - выдохнул, отдавая ее офицеру, провожая в последний раз взглядом. Кому она достанется теперь? Пусть достойному. Скобелев с изрядным удивлением наблюдал эту сцену. «Замерз граф изрядно, видно, в пути», - объяснил ее себе. - Вы невозможны, граф, - рассмеялся опять, - пожалуйте к столу. Позволите клюковкой вас угостить? Или коньяки заграничные предпочитаете? «Что есть клюковка? Что-то на тюремном жаргоне?» - приподнял бровь Даня, но уселся, восхищаясь собственной дерзости, будь, что будет: - А не откажусь, ваше высокоблагородие. От клюковки. На удивление, но генерал достал из высокого бюро действительно поднос с графинчиком рубинового нутра и парой стопочек. Разлил по ним напиток и протянул графу. - Ваше здоровье, ваша светлость. Отменная наливочка! – отсалютовал и опрокинул в рот. Поощряя и Даниила присоединиться. Тот не отстал. Ядрёная вещь. Крепость обжигающе побежала по глотке в желудок. - Ух, хороша, - смахнув слезу, оценил Даня. - Закуски позже подадут, когда устроитесь, - разлив по второй, заблестел глазом генерал. - Нижайше просим прощения, может, еда и не так изощренна будет, как вы привыкли, но мы старались. Опять издевка. Что там в тюремном меню? Баланда и засохшая краюха? Даниил проглотил жгучий комок новой порции настойки и ехидно протянул: - Перестаньте, генерал, я уверен, что кухня здесь не уступает лучшим ресторациям Петербурга. Скобелев опять замер на мгновение и вновь рассмеялся. - Вы потрясающий человек, граф, беседа с вами воистину приятнейшая из всех здесь бывших. - Как же так, ваше благородие? Мы же так старались доставить сюда вам лучших собеседников, парочку даже я самолично устраивал, - Даню понесло уже. Наливка-то на нервичность и отсутствие обеда растворила страх. С этой шуткой генерал разобрался быстрее, восхищаясь еще боле. Тайная служба подкидывала ему арестантов щедро. - Нет, ваше сиятельство, с вами не сравнится никто. Жаль, что вы у нас не долго задержитесь. Ну, да, промозглый холод в камерах, сырость, голод, пытки, Даня понимающе кивнул, но остро так, несогласно вскинул взор: сколько вы мне отведете, комендант? Несколько недель? Месяц? Я так хлипко выгляжу? Хотя, лихорадка, пневмония могут сжечь быстро. - Постараюсь задержаться подольше, на сколько от меня будет зависеть, - упрямо так и несогласно возразил. - Буду только счастлив, граф, но все в руках Его, - кивнул Скобелев в потолок. Бога? Был уверен, что расшифровал правильно Даниил. Капризно поджал губы. Он еще поборется с судьбой! - Пойдемте, провожу вас, - продолжил тем временем генерал, - освежитесь, переоденетесь, отдохнете, а там и ужин подадут. Ну, вот и все. Даня тоскливо глянул на графинчик, отодвигающий время его знакомства с камерой. Отберут одежду – вот и освежится леденящей прохладой, выдадут тюремное – переоденется, и заляжет на мерзлую койку в ожидании исхода. - Надеюсь, мои апартаменты с хорошим видом? – не сдержался в иронии. Если оконце камеры еще и на Зимний выходит, то это предел цинизма и чувства юмора будет. - Я не могу уже больше смеяться, граф, - попытался отдышаться Скобелев, - вид обещать не могу, но остальное вас не разочарует. Единственное, одежда, - обежал взглядом тонкость сукна и кружев одежды графа, - но мы постараемся предоставить вам самое лучшее. - Поверьте, черно-белое и размытые тона мне тоже к лицу, - милостиво обронил Даня. - Все, все, хватит, я сражен наповал и покорен, ваше сиятельство, - поднял руки, сдаваясь, Скобелев, приглашая его следовать за собой. Ну вот, через коридоры, в мрачные казематы, мерзло передернул плечами Даниил. Но генерал поманил его в дверь противоположную, что его ввели ранее. За комендантским столом, меж стеллажами папок, журналов и книг. На узкую лестницу, ведущую вниз. Здесь было тепло. Действительно. Закончился путь небольшим коридорчиком с тройкой дверей и дежурным офицером в парадной форме, сидящим за столом на мягкой скамье. При их появлении, он вытянулся во фрунт, подхватил ключи и направился открывать одну из дверей. - Прошу, - гостеприимно повел рукой Скобелев, пропуская вперед Даниила и наслаждаясь сменой выражений на лице того. Комната была небольшой, без окон. За высотой потолков и их каменной кладкой можно было угадать место – крепость, но стены завешивали толстые ковры. Тепло и неожидаемый уют же дарил камин с весело потрескивающим по полешкам огнем. Неширокую, но крепкую койку застилали расшитые покрывала, скрывая под собой свежее белье, перьевую подушку и перину. Изящный круглый столик, покрытый бархатной скатертью, сервировался графином с вином, парой бокалов и вазой с фруктами. У двери располагался невысокий комод под вещи. Китайская пестрая ширма отделяла уборную часть. Даниил обвел все взглядом, потрясенно уставился на коменданта. - Благодарю Вас, Иван Никитич, - еле выдавил. - Ах, граф, граф! После ваших шуток это ваше удивление поистине бесценно, - усмехнулся генерал. - Теплая вода подана, одежду отдадите офицеру, у нас хорошие прачки. На столе колокольчик, чтобы не понадобилось, все найдем и доставим. Оставляю вас отдыхать. Поклонился и вышел. Все перипетии этих дней, страхи, усталость, ночи в тряском возке, все обрушилось разом вот в этот момент. Даня ополоснулся почти с комфортом, если бы не отсутствие слуги, надел длинную рубаху, отдал грязное дежурному и зарылся в тепло покрывал. Герман Францевич не бросил, позаботился! Осталось дождаться его и узнать все. Сон требовательно утянул в свой плен – спокойный, крепкий, добрый. *** Ночь после грехопадения прошла для Государя на редкость приятственно. Здоровый сон, никаких кошмаров. Он даже проспал обыденный свой ранний подъем. Тело полнилось легкостью и бодростью. Будто кровь посвежела и веселее бежала по венам. Отягощая пах, казалось, оставленным в юности ощущением. Пришлось усмирять это беспутство царской дланью. Под будоражащее понимание и воспоминание, что некие пухлые губы или упругий зад были бы тут более уместны. Мышцы сыто пели, свет, пробивавшийся сквозь заиндевелые окна, вызывал улыбку, даже о делах, намеченных планом, думалось благосклоннее. Оглянувшись на постель, смятую бельем, хмыкнулось весело, что число свидетелей постыдной тайны разрастается. Охрана, слуги. Вот явится барон Бенкендорф, задаст он ему новых тягот. Сам виноват. Поддерживал этого развратника, защищал, не давал избавиться от него, вот и покрывает все теперь пусть. Опыт есть. Константина как оберегал. В длинном теплом халате Государь прошел в кабинет, пока слуга готовил одежды на выход и прибирался. На рабочем столе царил порядок. Все разложено аккуратно, папки, бумаги. Строго, гладенько. Ну вот, еще и адъютант в курсе. Губы опять сложились в мечтательную улыбочку. Звякнул бронзовым колокольчиком, вызывая помощника. Бессменный уже пару лет генерал-адъютант Апраксин тут же вошел, будто ожидал под дверью. - Степан Федорович, - приняв приветствие и не разглядев в строгом лице никакой скабрезности, отдал распоряжения, - как появится барон Бенкендорф, сразу ко мне. И, - еще раз смерил взглядом преданного слугу, - пусть сыщут графа Стрешнева, к четырем часам, чтоб был в Зимнем. Позволил себе мгновение неприличного воспоминания. Выполнит все дела и в пору отдохновения, нарисовал внутренним взором смазливого блондина. Следом возвращаясь думами к заботам государевым, слушая доклад и расписание, отпуская адъютанта и облачаясь к завтраку. Таковое благодушие сопровождало его еще с пару часов, порадовав и семейство, и просителей. Но все разом обрушилось, как адъютант сообщил, что графа Стрешнева не сыскать. Покинул столицу. Темная волна поднялась из самых глубин, каменя лицо, стирая любую приятность, жгучей изжогой опаляя горло. Мерзавец! Как посмел! Дерзкая дрянь! Мнилось уже: он знал, куда тот держит путь. К Константину! В Стокгольм! И может бы здравый рассудок подсказывал, что не для того, чтобы разнести их тайну. Но было то, что язвило еще сильнее. Жгло мужскую гордость. Красавчик выбрал молодость! Попробовал его и сбежал к сыну. Да такой адской боли Государь себе и представить не мог. Полыхнуло по жилам, только держись. Даже адъютант поменялся в обычно невозмутимом лице. Замер истуканом, боясь шевельнуться. - Стрешнева изловить и в крепость Петропавловскую! - прошипел сквозь зубы Государь, не дожидаясь Бенкендорфа. Нависая над слугой, пока тот выводил его волю. Зло и свирепо поставил свой росчерк, запуская посылом ярости ускорения слугам. Не дай Боже успеет пересечь границу. У тайноканцелярского выкормыша-то все бумаги всегда есть, подорожные, пограничные. Догнать! Вернуть! Ужо он с ним поговорит в казематах! Сука неблагодарная! Понятно теперь, как дела ведет. Турецкие паши, заграничные послы и вельможи… Поймал Государя в тот же капкан. Соблазнял, стонал, кончал. Зацепил струны души. И вот такие фортеля выкидывать?! Да мы ж тебя!.. *** Проснулся Даниил от четкого ощущения чьего-то присутствия и тяжелого взгляда. Распахнул глаза и дернулся, натягивая одеяло до самых глаз. Тут же пряча под него открывшиеся этим голые ноги. Отползая в изголовье кровати. У постели стоял Государь, только с мороза, еще не сбросивший подбитую мехом шинель, неторопливо снимающий перчатки. И взгляд, которым на него смотрели, понуждал Даню сладко смерзаться и еще более панически желать зарыться в покрывала, вместо приличествующего приветствия. Александр уже знал, что дрянь бежал совсем не к сыну. Это приспускало накал гнева. Кто же еще его любовник? К кому рвался? Был готов даже послушать, услышать. Но вот эти растрепанные белые кудри, обнаженное сползшей с плеча рубашкой плечо, так быстро спрятанное в толщину покрывала. Мелькнувшие тонкие лодыжки, на краткое мгновение, поманить. Нахохленость пичуги, знающей свою вину. Стыдящейся даже поприветствовать монарха. Или так напуганной? Вот это всё вместе, опять ядовито зацепило, запенило кровь, пробудило зверя, опалило жаром. Плащ полетел на спинку стула. Душило. Распаляло. - И что же сподвигло вас, граф Стрешнев, так споро покинуть столицу? К кому побежал, дрянь ты эдакая?! – прорычал, придвигаясь ближе к постели, нависая над коконом со стервецом. Даня спрятался за длиной ресниц, но неотступно следил за Государем. Холодок сводил живот, сердце разогналось и билось где-то в горле. Как же возбуждало. Сводило и кололо пальцы, вцепившиеся в ненадежную плотность покрывала. Он испорчен. Точно. Другой бы умирал со страха. А он купается в предвкушении. Вынырнул из складок одеяла, повел обнаженным плечом, обиженной невинностью обличающе заговорил: - Ни «к кому», а От вашего приказа, Государь! И охрана, и слуги уже знали, а к утру и Тайная служба, а виноватым Вы означили меня. Сами так огласили. Я и побежал. За всех держать ответ я не намерен! Поджал губы и уставился совершенно не раскаивающимися дерзкими глазищами в темноту взора Государя. Вот оно, как оказывается. Александр даже вспомнил - говорил что-то подобное. В тот момент, когда был не в себе. Потрясен, поражен, запутан. Да и вымотан небывалым плотским буйством. Разве ж тогда хоть одна здравая мысль могла выразиться? Напугал мальчишку! Душу омыло облегчением. Вычистило уязвленность, все неприятные и унизительные думы, что заползали в эти дни. Не от его чресел бежал непутевый, от слов необдуманных. Но уж извиняться Государь не собирался. Стервеца оправдал, и буде. Отпустившая горечь окрылила. Еще повысила накал желания. Мелкий негодяй, лишил его своего тела своей глупостью! Виновен! Требует наказания! - Мы правильно поняли, граф? Вы считаете своего Государя лишенным всякого понятия справедливости, разумности, мудрости? Попросту Самодуром? – прищурившись, протянул, тяжело, пугающе, но играючи теперь. Наслаждаясь бледностью блондина, испугом в его распахнутых глазах. Крепко ухватил за голые лодыжки, выпрастывая из-под одеяла и дергая на себя. Протягивая из кокона на всю длину ложа. - Нет! - взвизгнул оглушительно Даня. Теряя опору, скользя по простыне, предательски задирающей подол длинной рубахи. Открывая Государю вид на куда большее, чем прилично показать. - Вы совсем забылись, Стрешнев! Наглы, дерзки, бесстыжи, бессовестны. «Просто бес», - добавил про себя Александр, охватывая загоревшимся взглядом все эти открывающиеся насильно, будто только его волей, красоты. Резко крутанул блондина на живот, коленом прижав лодыжки, неторопливо расстегивая широкий, грубый ремень, утягивающий мундир. - Воспитание! Вам его явно не хватает, граф. Ваши наставники, видно, были небрежны. Или пленены непристойными вашими талантами? – щелкнул в воздухе сыромятностью кожи и обрушил первый, хлесткий удар на плечи блондина. Задрожав, пьянея этим удовольствием. - Ай-я-яй! - вскрикнул, заизвивался Даня. Рубашка приглушала обрушившуюся силу, но рука Государя была тяжела. Пробирало. И болью, и извращенным удовольствием. Удары ложились один за другим. Лопатки, поясница, бедра, обнаженный, задравшимся подолом от его дерганий, зад. Государь не скупился на них, а Даня на крики, стоны, мольбы, всхлипы. Отдавая то, что желал Александр. Вздрагивая, пытаясь выкрутиться, и двигаясь на встречу, прогибаясь, выгибаясь. Заводя окончательно. И Государя, и себя. Пытай его турки или другие вороги, Александр был уверен, граф бы и слова не проронил, ни звука, доводя их своим мужеством и высокомерным презрением. Но под его ремнем извивался и выл, как юный отрок, наказываемый строгим учителем. И было в этих тональностях что-то грязное, соблазнительное, подхлестывающее его. Под этими «нет» читалось порочное «да».  От звучных ударов, алых следов, прорванной рубашки, горело в паху и рвалось наружу неукротимо. Отбросив ремень, резко дернул блондина за бедра на себя. Прижался меж полупопий выпушенным на свободу, закаменевшим членом. - Не бойтесь, граф, я теперь знаю, как с такими, как вы, поступать, - крепко удержал его забившееся и норовившее отстраниться тело. Купая пальцы в принесенной баночке с жиром. Бесовское семя! Он, Государь, аккуратно прознавал, как мужеложцы совокупляются! Беспокоится, чтобы не порвать этого распутного содомита! Да что тот с ним сотворил?! Шлюха, дрянь, потаскуха! Рыкнул, смазавшись хорошенько и уже более не сдерживаясь, толкнулся в тугую узость. Впитывая крики, стоны, дрожь бившегося под ним тела. Двигаясь, дергая на себя, не давая спуску, вколачиваясь. Наполняя. Сдержаться долго опять не получилось. Хотя желал измучить белобрысого мерзавца. Слишком соскучился. Слишком остро все было между ними. И невозможно не ответить, когда под тобой кончают. Когда спазмы сжимают член, и ты понимаешь, что негодяй тебя обгоняет в удовольствии. - Дрянной, дерзкий мальчишка! - хрипло прошипел, спуская, замирая во всеобъемлющей остроте ощущений, после отстраняясь и выходя. Неверный, но достаточный свет свечей обрисовывал влажное рельефное тело блондина, вытянувшегося животом на ложе. Следы по всему телу, оставленные его жесткостью. Тишину бередили его всхлипывающие, но такие сладкие вздохи и выдохи, в попытке отдышаться и успокоиться. Хотелось до сведенных пальцев вцепиться в эти белые лохмы, вздернуть вверх лицо и жадно впиться в пухлую яркость его рта. Целовать, кусать, пожирать, слизывать их солоноватость, выпивать дыхание. Вот бесы! Резко отошел за ширму. Приводя прохладной водой себя в порядок. Прочь от искушения. У него нет сейчас времени. Вырвался из Зимнего только на разговор. Коротко. Вернуться надо быстро. Но задержись еще, поддайся мыслям, и он не переборет себя. Сдастся. Ядовитая шлюха! Оружие. Столько раз Бенкендорф твердил ему это. А он не верил. Не понять такое. Грязь, паскудство, откуда там сила! Пока сам не обрезался. Неосторожно. Опрометчиво! Будто легкомысленно схватив опасный клинок. И кого винить? - Итак, Стрешнев, - вернулся к ложу. Граф милосердно хоть прикрылся по пояс покрывалом. Иначе, не сдержался б. Впился тяжелым взглядом в затылок. Проявить участие? Повиниться? Нет уж. Сам поймет и увидит все в дарах. - Мы позволим тебе выйти отсюда, вернуться ко двору. Но только полностью и безоговорочно покорным. Выполнять все мои приказы и указания. Неукоснительно! Без глупостей твоих вечных, эскапад и своеволий! Иначе тут же оказываться здесь будешь! А, может, не выпускать? Как же искушающа была эта мысль! Здесь, в Петропавловке, никаких компроментаций. Крики, стоны, следы, кровь никого не обеспокоят. Пыточная ждет всегда. Как бы билось это тело, растянутое на дыбе. В оковах колодок. Прервал поток видений, грозящий свести с ума, опять невыносимо затяжелить пах. В Зимнем тоже есть подвалы. Шагнул прочь, к дверям. Подхватывая плащ. - Думай, Стрешнев. Несколько дней тебе. А то останешься здесь надолго! Хлопнул тяжело и звучно дверью, в которой следом лязгнул затвор. Возвращая камере полную тишину. Государь, похоже, только знакомился со своими демонами, а вот Даниил знал их давно. Когда-то, в пору своей первой любви, Анненков познакомил его с подобным. В зимней резиденции князей, куда они приехали тогда на каникулы. После триумфа спектакля в Зимнем, после рождественской ночи в «Европе», на самом острие чувств первых познаний друг друга. Это было самое яркое, сочное и счастливое время. Даня тонул в нем, купался, пил ощущения безудержно, жадно. Эти две недели в зимнем уюте поместья Анненковых. Не повторившиеся больше. Но не потускневшие в памяти. Никогда! Вот там, в маленьком флигельке какого-то интересного родственника Евгения, Даниил и познакомился с болью, принесшей удовольствие. Возбуждающим, а не испугавшим его опытом. Острым перцем, которым оказался впредь не прочь иногда разнообразить порочные наслаждения. Не став рабом, но поклонником. Разом найдя объяснение, что же его не так, как прочих школяров пугали порки. Осознав, что своим тонким чутьем выделял, для кого из наставников это досадная докука, а для кого возбуждающий акт. Восхищая соучеников своей отвагой и самоотверженностью, если брал на себя чужую вину. Но не дав никому прознать, что совсем не они толкают его на выручку. Потянувшись и скривившись от тягучей боли: возбуждение отступало и навалилось послевкусие, Даниил встал и так же, как мог, привел себя в порядок. Прячущий глаза, молодой офицер-охранник, даже без звяка колокольчика, видно, приказом Государя, внес новый кувшин теплой воды, очень кстати. Не поднимая взгляда, предложил горячего вина со специями. Просить его помочь в омовении, Даниил не стал, заметив это смущение, а от напитка не отказался. В свежей рубахе возвращаясь в кровать, под покрывала. Обнимая ладонями глиняную кружку, согревая нутро после подобных экзекуций обжигающим глинтвейном. Дрожь, возбуждение, нервичность, взбудораженность отступали. Заменяясь теплом и сытой негой, хотя и с оттенком неприятности, стоило неудачно повернуться или повести плечами. Обещались вскоре и ужин подать! Может, подразнить Государя, капризничая, что готов остаться в Петропавловке? Чем извращеннее демоны, тем уязвимее их хозяин. Проверить? Но, похоже, ужин опять откладывался. Скрипнул засов. Вот она, кара заключения: визиты наносят без спроса и контроля. Не отказать и не запланировать. Герман Францевич, в мундире, без шубы, но не менее грозной фигурой, чем Государь, вступил в комнату. Такая разница, для оценки и выводов. Его величество горел, торопился, ни мгновения не мог ждать промедления, возник в плаще и перчатках. Глава тайной канцелярии же собранно и взвешенно разделся, видно, у коменданта, может, ждал ухода Государя, взвешивал все, строил разговор. А теперь давил, спокойствием, неторопливостью, ощутимой тяжестью, молчанием. Прошел к столу, огляделся обстоятельно, опустился на стул, будто в своем кабинете на Моховой, посмотрел на графин и бокал, налил, сделал глоток. Не плохое вино дают «арестантам». Наконец перевел взгляд на Стрешнева. Ну, хоть тут-то содрогнешься? Проникнешься? Задрожишь? И что в ответ? Непонимающая, наивная мордашка, хлопающие реснички и невинный взгляд. О чем это он? Неисправим! Игрок! - Как же вы так, граф? – обронил морозяще Бенкендорф, многозначительно обведя глазами камеру. Скольких он допрашивал, растирал в порошок, выворачивал наизнанку. А тут как с гуся вода! Стервец озадаченно развел руками, будто и детской обидой, и попенял на что-то: - Вы же сами знаете, Герман Францевич. Губы накусанные, нацелованные. Не дрожат даже. Капризно дуются. Прибить бы мерзавца. Удавить тут. Место подходящее. - Знаю, - выдохнул медленно. - Так что же ты, Стрешнев, не ко мне побежал, а к кому-то за границу? - Испугался, Герман Францевич. Государь угрожал: узнает кто, меня уничтожит. А знающих-то и на ту минуту был не один, и вам бы донесли. А я что, я жить хочу. Вот и побежал. Пока бы вы разобрались. И ведь беда в том, что говорит, негодяй, искренне. Легко. Правду. Не придерешься. А одно ложь! В голове не укладывается! Обманул, обошел, запутал. Не сообразил старый лис, на что этот обормот нацелился. И разыграл, как по нотам. Соблазнил, совратил, в грех ввел надежу Государя. Поманил, дал сладкого вкусить, и бежать! Не от страха. Не лукавь! Удавку затягивая. Стервь! Все мы хищники. Догнать добычу! И влипнуть. Пустая интрижка – ерунда. Вкусилось и забылось. Вернулся б Государь к привычным «радостям». А тут - заморочил и исчез. Столько дней неотрывно думать понуждал. Жилы тянул. Когда врагам такое устраивал – герой и молодец. Но своему-то, державному! Резко встал и навис над дрянью распутной: - Лавров Басманова возжелал, Даниил Владимирович, - грозно прошипел, - так кончил тот плохо, страшно. Поминая угрозой легендарного любовника Ивана Грозного. - Да полноте вам, Герман Францевич, вы ж знаете, в Белоозере прекрасно его семейство поживает, - хмыкнул Даниил. Эдакими скабрезными историями он еще в лицеистские времена зачитывался. - А ты, смотрю, хорошо подготовился, Даниил, - прищурился барон, пребольно ухватывая его за волосы и дергая вверх. Понуждая зашипеть обиженным котом и встать на колени на ложе, тянясь и выгибаясь за жесткой рукой. - В такое время тяжелое - турки шевелятся на юге, Бонапартий и Мюрат интригуют и давят Европу, - работы полно, а ты и Государя отвлекаешь, и сам решил в его постели отсидеться? Не получится, голубь мой! Мне без разницы, какой ворожбой ты его замутил, но чтоб сейчас же разморочил! Дел много, - дернул для острастки еще раз за белобрысые лохмы. Почти слово в слово повторяя требование Государя к Даниилу про Константина. - Да вы что, сговорились?! – взвыл Даня извиваясь от тягучей боли отнюдь не в волосах, а в поротой спине. - Я не виноват! Я ничегошеньки не делал! Они сами! Сердито глянул в глаза барону, зло поджимая губы. А Бенкендорф же тем временем разглядел в сползшем вороте, задравшихся полах рубашки свежие рубцы и следы, щедро покрывавшие плечи, спину и голый зад красавца. Смурнея до невозможности. - Государь отделал? – вздохнул еще тяжелее. - И выдрал, и отодрал, - дерзко и бесстыже бросил Даниил, вызывающе блеснув взглядом. Барон осторожно выпустил из пальцев белокурые пряди. Вот оно как. Подозревал, но не был уверен, что Государь такой же хищник, как он. Всегда мягкий и галантный с дамами, ни одного слушка. Как догадаться?! Только этот бес и мог. Ухудшив все стократно. Знал Бенкендорф по себе и похожим им, что найдет хищник такую вкусную и сладкую жертву, не отпустит. От того и берег от себя Стрешнева, отвергал все его заигрывания. Дозащищался! Прибрал его к рукам другой зверь. Вот теперь точно все не просто будет. - Я мазь пришлю, два раза в день натирать тебя будут, - расстроенно выдохнул. Еще раз обежал глазами следы, голодно втянул воздух, будто с разлитой каплей железистого. Грехи наши тяжкие! - Что Государь-то тебе повелел? – не отходя, но и не касаясь боле, поинтересовался. - Думать, - ехидно бросил Даня, укутываясь в покрывало, ощущая все перемены в начальнике. - Или тут остаться, или вернуться ко двору полностью покорным воле Государя. - Не тяни, - строго рыкнул Бенкендорф. - Два дня тебе. Или сам за шиворот тебя в Зимний приволоку. Зло развернулся и пошел к дверям. Нет уж. Такого агента он терять не согласен. Поделится Государь! На благо Отечества!