Din'an'haninen

Оранжево-розовое, цвета недозрелой брусники солнце низко висело над макушками чащи. Быть может сейчас, прямо в эту минуту, последние эльфы покидали лагерь у старого форпоста; Мидран уводил встревоженных галл, Килиан закрывал дерном след костровища, Санья привычно медлила перед зеркалом, собираясь с духом, и Эналит, залихватски забросив за спину лук, посмеивался над бывшей плоскоухой и ее замшелыми страхами. Только Нарин Симпентару не удавалось представить также хорошо. Может, она стоит рядом с Саньей и в тревоге стискивает ладонь эльфийки, уговаривая подождать еще немного – до заката есть время, Тигр и Хмурик обещали ведь вернуться? Или сжимает в кулачке росомаший подаренный клык и шепчет, что имя предателей должно быть забыто; а может, ей вовсе нет до них дела, и она первая прошла через элювиан, как только протрубил галлий рог? В конце концов, это теперь совсем не имеет значения. В каком порядке бы они ни уходили, по ту сторону зеркала стоит Белегар, собрав в морщинистых ладонях звенящую силу Перекрестка, и готовится затворить элювиан. Последний активный элювиан в Арборе. Последний путь домой. Симпентар смотрел на солнце, пока его горячий до красноты бок не коснулся венадалевых крон, потом тряхнул головой, прогоняя наваждение – неважно, теперь неважно; даже если бы он умел оборачиваться хоть волком, хоть птицей, то не успел бы до ночи отмахать столько миль по лесу, – и вернулся к своему занятию. В лагере не нашлось чистого полотна – все пошло на перевязки раненным Вало-Кас и хартийцам, – но Юрка притащила откуда-то кусок палаточной темно-зеленой ткани, отмахнувшись от всех расспросов, места, мол, знать надо. Симпентару хватило и того, что на полотнище не было ни вышивки, ни нанесенных краской знаков; неправильно было бы хоронить брата в облачении с церковным мечом или скаутскими воронами. Катастрос лежал на темной ткани, расстеленной у берега ручья, и казался… не то чтобы спящим – он был слишком бледен и тих для такого, – но странно умиротворенным; такими, наверное, покоились в объятьях утенеры их предки, пока летящие столетия стирали с застывших лиц эльфийский облик. Когда они еще были детьми, Хранительница рассказывала сказку про отважного Первого, проведшего в бдении у гробницы древнего мага три дня и три ночи; к Первому приходили мертвецы, демоны и духи, пугали и искушали, надеясь поживиться его магией, но Первый выдержал испытание, и очнувшийся маг передал ему тайны Элвенана перед тем, как уйти в Тень. Жаль, что Симпентар – не Первый. И тем более жаль, что у них нет трех дней, чтобы выдержать, как полагается, бдение перед ритуалом прощания: Катастрос говорил всегда, что традиция – красивая шелуха, под которой Хранители спрятали обыденный для магов страх – не вселится ли в тело какой-нибудь демон, и Симпентар всегда возражал, что не в каждом ритуале и обряде нужно искать зерно смысла. Сейчас он согласился бы с любым доводом. Из опасений Хранители придумали этот ритуал или для того, чтобы дать клану проститься с погибшим – теперь было без разницы; Симпентар просто не хотел отдавать брата земле, не наглядевшись в последний раз. Он ведь ничего не знал, даже того, сколькими шрамами судьба отметила на катастросовской шкуре три года разлуки. Казалось, что хуже выжженного валласлина ничего уже не будет, но под мажьим облачением, вдали от чужих (и даже братских) глаз таилась целая карта тяжелых испытаний. Вот храмовничье клеймо под ключицей – след двух месяцев плена, из которого брата вытащил отряд Вестницы. Вот множество рваных ран на спине, ребрах и ногах – Симпентар вдоль каждой провел взглядом, мелко вздрагивая; он видел такие на плечах и спинах многих беглых рабов и знал по их рассказам, как мучительно долго зарастают следы кнута. Вот похожая на медузу метка на солнечном сплетении – то ли андрастианское солнце, взрезанное в коже, то ли андрастианский же пламень, выжженный тавром; тоже след плена, наверное. Были следы стрел, клинков и мажьих дуэлей; мелкие свежие порезы, от которых через несколько недель не осталось бы и следа, и бугристые, похожие на канатную строчку вдоль парусной каймы шрамы, которые не смогли бы свести даже талантливейшие из Хранителей; были и метки, которые Симпентар никак не мог определить. Какие истории прятались за ними? Сколько боев прошел Катастрос, сколько раз был при смерти, сколько дней провел в госпитале Скайхолда? Штопал его раны Ильрас, грубо окрикивая – не дергайся, – и откусывал после нить у основания, трепля по плечу, мол, молодец, босс, хорошо держишься; или магия Сирила, пахнущая березовым соком и хранительскими травами; или брат вовсе пускал к себе кого-то из шемлен, доверяя им беззащитную спину со свежей рассеченной раной? У Симпентара было столько вопросов, а ответов – ни одного. И уже не будет. Он смотрел на брата, и горло стискивало когтистой стальной хваткой – ни вдохнуть, ни вдохнуть, – и щипало будто от дыма глаза, хотя новый лагерь встал в полумиле от старого, откуда едва доносилось эхо траурной гномьей песни. Наемничий погребальный костер полыхал после полудня несколько часов. Эвайла предложила туда же отнести Катастроса, но Симпентар уперся так сильно, что его даже послушали – удивительно, учитывая, как Инквизиция торопилась покинуть Святилище. С вороном прилетел приказ выдвигаться как можно раньше, даже если идти придется ночью: при скаутах хватало магов, чтобы высветить дорогу среди лесных троп. Хоуп сказал, все боятся – на драконе беды не закончатся, Фен’Харел запланировал что-то еще, – а Симпентар не стал горячиться и переубеждать бывших врагов, что волкам иногда достаточно взвыть в ночи, чтобы испуганный олень по глупости сам загнал себя до смерти. Может, даже лучше будет, если Инквизиция покинет Святилище и встанет лагерем где-нибудь на окраине чащи, ближе к поселениям и южному торговому тракту. Лес достаточно навидался шемлен и их шумных нравов, пусть отдохнет. Вот только с похоронами закончат… Под ухом, там, где стрела Ильраса рассекла мочку, Симпентару показалась капля крови. Он вытер ее тряпицей, выполоскал в ручье – на волнах дрожали красные блики заката, но сама вода осталась незамутненной: капля лишь почудилась. Симпентар обмыл каждую рану на теле брата дважды, пока не побагровели и не задрожали от холода пальцы; и даже так он продолжал бы еще сколь угодно долго, если бы не скорая темнота. Мучительно тяжело было отложить тряпицу. Симпентар заставил себя, дыханием согрел пальцы, спохватился – Катастросу ведь все равно, будет он касаться ледяными руками или теплыми, – мелко сглотнул, чувствуя, как подкатывает к горлу новый спазм; потом бережно завернул тело в полотнище, подтолкнул свободные края и взял брата на руки, медленно поднявшись с сырого прибрежного песка. За годы разлуки Катастрос заматерел. Он и раньше не был хрупким, а теперь тело его выглядело скорее как тело воина, а не мага – плечистое, крепко сложенное, со множеством шрамов, которыми мог похвастаться не каждый долийский мечник; и все же Симпентару ноша показалась легче новорожденной галлы и одновременно тяжелее взятого на себя командирского долга. В торжественной тишине леса, в которой лишь звенел ручей да шелестела на ветру листва снежноягодника, Симпентар зашагал на выбранную заранее поляну. Сирил нашел хорошее место – подле венадаля, но на проталине, солнца на которой хватит, чтобы над могилой выросло новое дерево, – и уже развел костерок у изголовья ямы. Хоуп, натянув на кулак замызганный рукав, вытирал беззвучные слезы, Юрка с потерянным лицом держала в руках катастросовский посох, остальные молчали, столпившись под венадалем. Кунари, шемлен, храмовник и шаманка авваров; в былые времена Симпентар возмутился бы – не хватало только гнома, тевинтерца и андрастианской жрицы, – но сейчас смолчал. Катастрос умер из-за них и ради них. Пусть смотрят. Он снова опустился коленями на землю; тело Катастроса лежало на руках, виском привалившись к груди, словно ребенок в объятьях матери; Симпентар подумал об этом и сглотнул совсем уж высоко, к самому корню языка поднявшийся спазм. Ему вспомнилось, как двадцать шесть лет назад – почти день в день, Катастрос родился в начале утешника, а сейчас заканчивался джустиниан, – Саланта позволила ему подержать своего первенца. Сверток смешно пищал на руках и изворачивался, Симпентар сначала испугался, что выронит малыша – и прижал так крепко, перехватив по наитию затылок, покрытый белесым пушком, – что младенец прекратил кричать и вылупился на эльфенка глазищами в обрамлении длинных, как у новорожденных галл, ресниц. Мама тогда засмеялась, поглаживая уже заметно выросший живот, и потрепала голове: молодец, Лосенок, что крепко держишь, только не перестарайся. Ну как, все еще уверен, что хочешь братишку или сестренку? Гляди, Саланта, они замечательно смотрятся вместе. Ничего, не расстраивайся, что вы долго с мужем к этому шли; меня, вот видишь, Андруил тоже никак вторым не одарит, но все еще впереди; будет из Катастроса хороший старший, ты только не теряй надежды… Мать была хорошей охотницей, а вот предсказательница из нее вышла никудышная. Муж Саланты через месяц погиб на охоте, Саланта от горя ушла в лес и не вернулась, материнский живот спал до срока, разродившись мертвым плодом; и когда Хранительница принесла в их аравель орущий от голода сверток – если ты его не выкормишь, Ашадин, погибнет же дите! – Симпентару тоже доверили подержать младенца на руках, пока взрослые разговаривали. У Катастроса голова чуть потемнела, щеки спали, на губах лопалось пузырями материнское молоко, а вот глаза остались такие же – золотые и внимательные, и Катастрос пялился на качавшего его эльфеныша, пока не заснул. Симпентар сидел с ним на руках, боясь даже шевельнуться лишний раз и потревожить детский сон, пока мама не спохватилось – что ж ты не позвал меня, Лосенок, успеешь еще надержаться, Катастрос в нашем аравеле останется теперь надолго… Симпентар носил Катастроса на руках ребенком, а теперь на руках же держал его остывшее недвижное тело. И что-то едва ощутимо ломалось в этом неправильном, искалеченном мире, в котором старшему брату приходилось хоронить младшего, и тут же наживую, как раздробленная кость, срасталось, пока Симпентар собирался с духом и готовился опустить тело в могилу. Его хотя бы не торопили. Только Эвайла перемялась с ноги на ногу, и Симпентар, пересилив дрожь в руках, последний раз коснулся макушки брата губами: – Na theneras enasteth, lethallin. Na theneras la glandival, ir ghilana-ma tel’uth [Спи спокойно, брат. Спи спокойно и будь уверен, что однажды я найду тебя], – прошептал он, набросил на обожженное лицо край полотнища и бережно, как кладут ребенка в колыбель, уложил тело на дно могилы. Юрка немного помялась, покосилась на Сирила, словно спрашивала, все ли она поняла правильно, и после его кивка опустила рядом с Катастросом начищенный до блеска посох. Немного помолчали, глядя на укрытое тканью тело и жаркий блеск камня в навершии оружия, ловивший последние лучи заходящего солнца. После этого Сирил вздохнул, провел над пламенем пучком можжевельника, чадящей хвоей окурил нутро могилы. От смолистого горького дыма першило в горле и слезились глаза; Кариб отвернулся, пряча лицо в сгибе локтя, и Симпентар бросил на него единственный завистливый взгляд. Видит Митал, он хотел бы заплакать тоже. Но ком в горле стоял такой, что даже дышать было трудно, не то что сглатывать мелкие спазмы; и пусть внутри скреблось, жглось и болело, ни одной слезинки не удалось сморгнуть. – Vir nuin la athim, var vhenanen harillen souveri, var renanen sulahn sulein [Мы плачем и скорбим, пока наши сердца сопротивляются потере, пока наши голоса поют о стойкости], – Сирил встал с колен, неспешно пошел вокруг могилы, окуривая ее и присутствовавших можжевеловым дымом. – Vir ghilana’ven da’len-ma din’an sahlin [Потому что сегодня мы провожаем наше дитя к смерти]. У него был мягкий, как смола, и горчивший, как хвойный чад, голос. Симпентар знал эту молитву; он слушал, прикрыв глаза, и едва ли замечал, как беззвучно шевелит губами, слово в слово повторяя за Сирилом отходную песнь. Они провожали одного из Народа, и лес тихо шелестел листвой, присоединяясь к скорби своих детей. Сирил говорил о том, как за Завесой Тени, в краю памяти и забвения, ляжет новая тропа, провожая вглубь путешествующую душу, и как по эту сторону близкие будут вспоминать погибшего, в ночь Фалон’Дина зажигая завесной огонь у двери своего аравеля, и как лес примет тело своего дитя, взрастив над ним дерево, чьи корни укрепят землю; и по земле этой дальше будут катиться аравели, и имя Катастроса не исчезнет из памяти кланов, пока будет жив хоть один, кто поминает его добрым словом, или кто-то из его детей, или из детей его детей. Это была не совсем правдивая молитва. Не считая Лавеллан, Ралаферин и оседлых сородичей под Остагаром долийцы больше не будут рассекать на кораблях под алыми парусами, куда укажет лес – теперь их путь определяет Фен’Харел. И вряд ли бы кто-то из кланов стаи хранил о Катастросе память; имя предателя, вспомнил он голос Нарин, должно быть забыто. Но все же Сирил хорошо читал молитву – он запнулся лишь раз, в последний момент заменив имя Силейз обращением к духам, – и Симпентар был благодарен за каждое слово, спетое по всем правилам. Хранительница Дешанна всегда говорила, что отходная молитва нужна живым, а не мертвым; и где бы сейчас она не оказалась, Симпентар надеялся – что бы она не думала о Фен’Хареле и делах стаи, если бы было возможно, ее голос, как голоса матери, брата и сестры, пели бы сейчас вместе с Сирилом. – Na theneras enasteth, da’len, – закончил Первый, сдул с ладони можжевеловый пепел в могилу и опустился на колени там, откуда начал – к изголовью. В молчании они вдвоем принялись засыпать тело руками, протирая меж пальцев рассыпчатые комья почвы – чтобы следующий дождь, напитав землю влагой, добрался до покоящегося на дне могилы семени. Ничего не спрашивая, рядом опустилась Юрка и принялась помогать. Потом на колени сел Хоуп. Последними, поколебавшись, присоединились Кариб и Алала, и только Эвайла единственная стояла в стороне и смотрела то на могилу, то на сумерки, густым пологом наползавшие на лес с востока. Тени успели удлиниться вдвое и загустеть до темно-лилового оттенка, пока они закончили засыпать землю: рыли ее втроем Симпентар, Хоуп и Кариб по очереди, так что получилось не хуже, чем если бы руку приложил каждый взрослый охотник клана. Оставалось последнее. Все в том же молчании Сирил снял с пояса флягу, болтнул, проверяя, хватит ли жидкости – плеснуло у самого горла, он кивнул собственным мыслям, глотнул сам и пролил немного на рыхлую почву: – Ir abelas Ilras din’an, la ir tel’nan-ma, falon. Atisha shiral [Я скорблю о смерти Ильраса, но прощаю ее тебе. Мирной дороги, друг], – прошептал Сирил и передал флягу Симпентару. Тот тоже болтнул жидкость, принюхиваясь: конечно, это не были abelas’numin – где бы в шемском лагере их достать, – но совсем незнакомый запах настораживал. Осторожничая, Симпентар сделал совсем небольшой глоток – глотку сперло от крепкого, выдержанного пойла, огнем прокатившегося до желудка, – выдохнул, наклонил флягу, проливая на землю, и тоже прошептал: – Na enaste’seranna-ma, lethalin, ma shem’renan la tu’numin. Ir abelas vhenan ir las da’laht. Ma dirthavaren, ir garas vir. Na theneras atisha la sulahn’nen, Katastros, ma lath’lethallin [Прости, брат, все мои необдуманные слова и причиненные обиды. Я сожалею всем сердцем, что дал тебе так мало любви. Обещаю, я найду новый путь. Спи в мире и спокойствии, Катастрос, мой любимый брат]. Кому отдать дальше и отдавать ли вообще, Симпентар не знал – попросту протянул руку с флягой над могилой, и ее забрал Хоуп, сам сообразивший, как происходит ритуал. Он хлебнул, не рассчитав, излишне щедро, заперхал кашлем, шмыгнул носом перед тем, как пролить пойло тонкой струйкой в землю: – Прости, если я был скорее обузой, Катастрос. Я знаю, что значил не так много, как мне хотелось бы, но даже так – спасибо от всего сердца. У меня было мало друзей в жизни, и сегодня я потерял лучшего. Покойся с миром, Кат. Он протянул флягу Юрке, но Кариб был быстрее. Выпил, не морщась, прочистил горло, но даже это не помогло: звонкий нахальный голос кунари звучал надтреснуто и глухо из-за сдерживаемых слез: – Кат, ты дурак, и я очень-очень зол, что ты так быстро помер. Ты так и не узнал, что я спиздил ту новенькую цацку с синим камушком; прости, я правда хотел вернуть, как ты заметишь. Просто знай, что я… – голос изменил еще сильнее, Кариб шмыгнул и поторопился закончить, пока не разрыдался, – просто знай, что ты был опупенный босс. Спасибо, что помогал с моей башкой. Надеюсь, тебя там никакие голоса не будут мучить. Фляжка перекочевала к Юрке, сурово покосившейся на Кариба. Она долго думала, хмурилась, жевала губы, подбирая слова, потом махнула рукой и, залив в себя щедрый глоток, наклонила флягу над могилой: – Из сих изумрудных вод рождается новая жизнь. Приди же ко мне, дитя, дай тебя обнять… Кажется, это было что-то из шемских песен. Симпентар дернулся сначала – как у Юрки вообще язык не отсох, так издеваться над долийским ритуалом, – но она даже бровью не повела, пока смотрела сосредоточенно лишь на могилу, и у Симпентара быстро отлегло от сердца. В конце концов, Катастрос прожил с отрядом почти три года. Это лишь вдвое меньший срок, чем он пробыл Первым; и если Сирил не стал в молитве упоминать Силейз, чей знак брат выжег, то, может, ничего плохого в том, что Юрка помянет его, как умеет, нет. К тому же, слова были хорошие. Правильные слова: там, в изумрудной колыбели Тени, брата ждет новая жизнь. – В моих объятьях ― Вечность, – торжественно и печально, ломким голосом прошептала Юрка, вытерла рот тыльной стороной и, закончив лить пойло, добавила уже от себя. – Дурень ты, Кат, но сердце у тебя было золотое. Прости мя, идиотку старую, если где обидела вдруг по случайности. Я думаю, если бы в мире было больше таких пацанов, как ты, может, все иначе бы сложилось… ну, просто знай это там, ладно? На миг они замолчали – будто действительно ждали ответа на вопрос, но в кустах даже птицы не голосили, спугнутые присутствием шемлен. Юрка, вздохнув, протянула фляжку в воздух, ее, помедлив, взяла Алала. Еще дольше, чем эльфийка, думала, качая сосуд в ладони, да так ничего и не сказала; но отпила щедро и не менее щедро полила землю, сдвинув брови к переносице, и потом с немым намеком протянула фляжку Эвайле. – Я андастианка, – та мотнула головой, отвела до изящного равнодушный взгляд, сделав вид, будто осуждение в воздухе всем лишь мерещится, – и молиться буду по-своему. Позже, на марше. Кадаш вот-вот зароет своих, я бы предпочла, чтобы мы сели наемникам на хвост, а не перлись по лесу в одиночку. – Вы глядите-ка, кто зассал каких-то кустиков, – желчно пробормотала Юрка, но вслух спорить не стала. Хоть тон Эвайлы никому не нравился, в словах ее был смысл, отряд это понимал; все разом без толку засуетились, сбитые с торжественного настроя похорон, и Алала, пожав плечами, вернула фляжку Сирилу. Тот, впрочем, единственный не засуетился, не отвел взгляд от могилы, изобретая отговорку, почему именно сейчас уйти будет лучшим решением, чем позволить скорби брать свое. – Надо еще Раса похоронить… – тихо прошептал Сирил, дрогнувшими пальцами попытался завинтить фляжку, но не попал резьбой на горлышко и уронил пробку. Присел на корточки, поднял ее с земли, все же заткнул флягу в тягостном, раздраженном молчании; выдохнул, поднимая взгляд с белых в сумерках кистей рук на напарников. – Я почти все подготовил, но Рас тяжелый, я не смогу один закончить все. Может кто-нибудь?.. – Сири, ты ёбу дал, – фыркнул нервным смешком Кариб, и Юрка подхватила: – Определенно. Не простудился? – эльфийка едва мазнула костяшками по лбу Первого с хмурыми, чуть заметными из-за валласлина морщинами, и вздохнула. – Наверное, тебя мажьим чем приложило. Окстись, Сири, ты для долбаеба этого и так сделал дохуя всего, когда заслуживал он целое нихуя. Пусть его волки жрут, раз они ему так нравились. Сирил упрямо мотнул головой. У него был твердый взгляд и пальцы перестали дрожать, но Симпентар был уверен – если бы Первый хотя бы попытался открыть рот, сдерживать слезы больше не получилось бы – и охотник, и так не сомневаясь не мгновенья, поторопился вмешаться, пока Юрка не ляпнула еще чего: – Я помогу. Где он? Фыркнула Эвайла, но Сирил в свою очередь сделал вид, что не заметил ни возведенных горе очей, ни тяжелого вздоха Юрки; бросил только благодарный взгляд на Симентара, прицепил, опять едва не уронив, фляжку на пояс и поднял с земли тряпицу с пучками можжевельника. – Тут недалеко, стрела перелетит, – он облизнул губы, нервно оглянулся на всех, – мы быстро, беспокоиться не о чем. – Я и не беспокоюсь, – возразила Эвайла. – Не вернешься вовремя – уйдем без тебя, я предупредила. – Эва! – хором одернули Юрка, Кариб и Хоуп, а последний добавил: – Ты еще тут не босс. – Создатель уберег! Балаган какой-то, шпион на шпионе, предатель на предателе. У Тетраса в книгах и то больше правдоподобия, – Эвайла дернула щекой, на всякий случай особо пристальным прищуром одарила долийцев и развернулась к лагерю, уже через плечо добавив. – Сами разбирайтесь, кто теперь в этой оперетке главный. Я ушла писать рапорт о переводе, и если допишу до того, как вы вернетесь, то это ваши проблемы. – Можешь этим рапортом подтереться, – в спину буркнула Юрка, а когда Эвайла отошла еще дальше, скрестила руки на груди и сморщила возмущенно нос. – «Это ваши проблемы, это ваши проблемы»… А ведет себя все равно так, будто даже Соловей ей жопу целовать будет, тьфу! Хоуп положил ей ладонь на плечо, Юрка чуть утихла, но бурчать под нос не прекратила, пока не заметила, что Сирил забирает прислоненный к дереву посох. – Сири, а может все-таки ну его? – отчего-то растерявшись, почти беспомощно пробормотала Юрка, вытянув шею, но Первый только посмотрел на нее и твердо мотнул головой: – Прости, lethallan, но нет. Юрка снова сплюнула. Сирил торопился уйти, кивнул подбородком на едва заметную прореху в кустах – за мной, мол, – и Симпентар, молча наблюдавший в стороне, послушно шагнул за Первым. Ворох мыслей в голове ощущался непролазной чащей; Симпентар думал одновременно про могилу, про Тигра, про недовольную воительницу – которой, если она действительно так сильно ненавидела соратников, давно стоило покинуть отряд, – и еще про Юрку, пусть ничего о ней не знал… Хотя почему это «ничего»? Ильраса многие расспрашивали про жизнь в Скайхолде, и он рассказывал еще больше – где про попойки, где про драки, где про спутников, без которых ни то, ни другое не обходилось. Тигр не походил на эльфа, который бы без повода с таким теплом рассказывал про лучницу и чуть что, стоило Эналиту зарваться, одергивал того от излишне грубых шуток про плоскоухих. По рассказам Симпентару вообще казалось, что в Инквизиции Ильрас оставил кого-то важного, и пока не увидел Юрку и седину в рыжине вживую, ставил именно на эльфийку. Но она Ильрасу в мамки годилась, какая уж тут любовь… У самых кустов какой-то демон все же дернул Симпентара замереть и оглянуться. – Знаешь, – бросил он в воздух, не надеясь даже, что его услышат и поверят, но и не в силах молчать о таком, – ты можешь справедливо злиться на Тигра, что он тебя обманывал, но на поляне он целился в din’an’hanin. Я видел точно, Митал свидетельница моим словам. – Я еще не слушала щенков всяких, на кого мне можно злиться, а на кого нет! – огрызнулась Юрка, дернув ухом, но Симпентар только пожал плечами и нырнул в кусты. Он не указывал. И как правильно он тоже не знал. Но одна глупая случайность забрала с собой в Тень двух эльфов, которым еще жить бы и жить; и может каждый по-своему решал, чья из двух смертей была достойной, а чья – предательской, но ни один из Народа не должен был гнить неупокоенным, пока оставались сородичи, способные петь отходную песнь. Симпентар шел за Сирилом и впервые за вечер в голове царила истощающая, но все равно благословенная пустота. Он своими руками положил брата в могилу, этого уже не изменить. Остается только принять скорбь, как должное, не сопротивляясь и не убегая от нее; и Творцы – или духи, или Тень, или что теперь управляет жизнями тех долийцев, кто не вверили ее Фен’Харелу, – рассудят, чему должно случиться дальше. Они пересекли ручей вброд, и через сотню ярдов Сирил вывел его на проталину. Кроны здесь смыкались плотнее, корни теснились ближе друг к другу – места даже самому крошечному клану на стоянку не хватило бы, – и заметнее ощущалось, насколько сильно загустели сумерки. Сирил, переступив кротовью рытвину, вышел на середину поляны, воткнул в землю посох, провел ладонью над кристаллом – внутри затрепетало холодное изумрудное пламя, в свете которого Симпентар смог осмотреться. Ильрас лежал на расстеленном плаще, на котором, судя по примятому следу в траве, Сирил его и приволок. Боялся, наверное, что тело вместе с остальными din’an’haninen наемники швырнут в огонь без всяких церемоний, от греха подальше, и Симпентар, оглядевшись внимательнее, гулко сглотнул. Во мху остался отпечаток ведерного дна, местами бурым, в свете кристалла почти черным отливали кровавые капли: разбавленные водой, в сырости опада они застывали неохотно. Сколько раз Сирилу пришлось носить чистую воду от ручья, чтобы стереть с тела волчьи кровавые метки, запекшуюся корку в дыре на груди и вымыть гарь из расчесанных рыжих патл? То-то он так долго искал можжевельник – в лагере успели забеспокоиться, и никто даже не подумал, где на самом деле пропадает Первый… То есть, Симпентар, может, и подумал бы; но он на другом берегу ручья обмывал тело брата и ни о чем не догадывался. – Я все приготовил, – разрубил тишину Сирил, встав над могилой. Он напрягал голос, пряча хрипцу, но тот по итогу все равно звучал резкой фальшивой нотой; Сирил прислушался к эху и поджал недовольно губы, заговорил еще быстрее, сбиваясь со слова на слово. – Остался сам обряд. Помоги уложить его. Я не хочу просто… скатить… Симпентар спросил бы, как хрупкий Первый вообще допер тело, но это было неуместно; сам Сирил к тому же смотрел пронзительным ясным взглядом – то ли понукающим, то ли просящим, – и был напряжен, как струна, словно в любой момент ждал удара или упрека, так что Симпентар промолчал. Он подошел к могиле. Сирил вздрогнул, тут же закусил щеку, выправил еще ровнее плечи, делая вид, что ничего не было. Симпентар тоже изобразил, будто ничего не заметил; вместо этого покосился в могилу, прикинул – в той было от силы пол-ярда глубины, едва хватит, чтобы присыпать тело землей, – и вздохнул. – Лопата есть? – Я уже унес. Симпентар вздохнул снова, закатал рукава, вытащил из-за голенища охотничий нож и спрыгнул в могилу. Почва примялась под ногами, забилась жирной чернотой меж пальцев стоп и сырым опадным запахом – в ноздри; Симпентар помедлил, прикидывая, как удобнее всего будет рыть, перехватил нож обратным хватом и, присев на одно колено, воткнул лезвие в землю. Корни пачкали пальцы ароматным горьким соком, толстые белые личинки, вспугнутые дрожью земли, корчились и извивались, торопясь уползти поглубже. Нож хорошо рассекал корневые сплетения, а рыхлую, плодородную землю Арбора легко было сгрести в чашу ладоней, вынимая из могилы; но даже так, в одиночку Симпентар не накопал много. Он провозился, пока не вспотел и не вымазался в земле по локти, потом присмотрелся, взяв паузу отдохнуть – получилось где-то два фута, может, чуть больше, – и решил, что этого хватит. – Спасибо, – тихо пробормотал Сирил. Симпентар кивнул, выбравшись из могилы, сорвал пук травы, счистил землю с ножа и насколько получилось – с пальцев. Все время, пока охотник копал, Сирил недвижно просидел возле тела, словно статуя у гробницы Перекрестка, дожидающаяся ушедшего в утенеру мага; за такой срок можно многое сказать и многое обдумать – и все равно, знал теперь по себе Симпентар, даже часов наедине с телом не хватит, чтобы вот так сразу смириться с мыслью о смерти. Тихо-тихо, словно качавший макушки трав полуденный ветерок, Сирил вздохнул, склонился над Ильрасом; кончиками пальцев вывел завиток терновой ветви на щеке, коснулся нитей старых шрамов, спрятанных под валласлином, очертил контур челюсти; потом, аккуратно запутав пальцы в рыжей гриве, нагнулся ближе и поцеловал ломанную многажды переносицу. В этом жесте было неожиданно больше нежности, чем тоски. Симпентар сглотнул, торопливо отводя взгляд, но все равно краем глаза увидел, как скривился, сдерживаясь, Сирил, как зарылся в гриву всей ладонью, прижался ближе, лбом ко лбу, щекой к щеке, губами к уху, отдавая холодному телу последнюю кроху страсти; также, наверное, Ильрас в свое время зарывался в смоляные кудри, целовал линии Диртамена, со скул спускаясь к губам, и это была такая естественная, очевидная мысль, что Симпентар даже не удивился озарению. Сирил что-то прошептал – охотник намеренно не стал вслушиваться, оставляя право на тайну прощания, – и медленно, силой заставил себя отшатнуться, вновь надевая хладнокровную маску Первого. В тишине, которую разбавлял лишь стрекот проснувшихся к ночи цикад, Сирил набросил на лицо Тигра край плаща и поднялся на ноги. – Давай, – только сказал он, и Симпентар, спрятав нож в ножны, наклонился тоже и ухватился за ноги. Ильрас был выше всех Лавеллан на полголовы и весил почти как шем. Ткань плаща, неплотно запахнутого вокруг тела, скользила в пальцах – слишком тонкая и гладкая, такую продают на городских рынках, а не ткут в аравеле на станках из двух перекладин. Наверное, это была единственная подходящая тряпка из вещей самого Сирила, сообразил Симпентар, и мысленно кивнул: а кто бы еще пожертвовал плащом, чтобы хоронить предателя. Кряхтя и сипя, они смогли все же аккуратно уложить тело на дно могилы. Сирил склонился, поправив ткань, потом отошел и вернулся с оружием: в одной руке ножны с парными дар‘мису и дар’миссаном, во второй – лук. Клинки Сирил сразу опустил Ильрасу на грудь, лук, с сомнением покрутив в руках, протянул Симпентару: – Может, заберешь себе? Это хорошее оружие. Хавен подарил, когда Рас встал на vir’banalras и согласился взять меня с собой в Скайхолд. Он бы порадовался, думаю, что лук оказался в умелых руках. Симпентар бережно взял древко, пробежался пальцами по рукояти, обмотанной полоской кожи, по венадалевым плечам и накладкам из галльего рога: за срок в несколько лет тот лишь чуть помутнел, оставшись молочно-белым, а не пожелтевшим, как любая другая кость. Это было, действительно, великолепное оружие: стрела Ильраса пробивала лобную кость иглоспина со ста шагов. Но это также был подарок Хранителя, благословлявшего сородича ступить на самый тяжелый из Путей Дерев. Такие вещи не передаривают без нужды и не отбирают у мертвых; Симпентар мягко покачал головой и не без сожалений, но опустил лук в могилу. Сирил кивнул одними ресницами, принимая решение охотника. Потом достал из-за пазухи сверток с травами, размотав тряпицу, выбрал несколько можжевеловых ветвей покрепче; запалил искрой, сорвавшейся с кончиков пальцев – такой же льдисто-изумрудной, как свет кристалла, – и поднялся на ноги, ступая бесшумно по выброшенной из недр мягкой почве. – Vir nuin la athim, var vhenanen harillen souveri, var renanen sulahn sulein, – нараспев проговорил Сирил, свивая свой голос с дымной смолистой нитью, и ветер, подхватив их оба, понес слова и хвойный чад к венадалевым кронам. Второй раз за ночь звучала отходная песнь. Эту Сирил читал не так, как катастросовкую; брата он провожал строгим печальным голосом, как Хранитель, Ильраса же отпевал тише и мягче, будто вместо молитвы то была колыбельная, и вместо леса, в знак траура стянувшего над поляной покров летней непроглядной ночи, смыкался над головами потолок спальни. Казалось, он на грани, чтобы не зарыдать. И еще казалось, что лучше бы зарыдал – Симпентар дышал, шептал и говорил через льдистый ком в горле, нетаявший с момента, как Хоуп показал ему тело брата, и такой же ком звучал в голосе Сирила, как бы тот ни пытался скрыть свою боль. Боль, всегда говорила Хранительница, лишь свидетельство, что что-то не в порядке с нашими телами и душами. Не терпи боль сверх меры, da’len, не давай ей сожрать тебя целиком, но и голос ее не пропускай мимо ушей. Слушай свою боль, da’len, и слушай сердце; боль и сердце не обманут. Но что делать, когда останется только боль, Хранительница не говорила. Может, не знала сама ответа; а может берегла молодых от этого знания, надеясь, что оно понадобится им не скоро. И Хранители, выходит, ошибаются также, как ошибаются предатели, и волки стаи, и даже, кажется, сам Фен’Харел. У Симпентара из мыслей не шел прощальный вопрос Волка – почему свободе верные ему эльфы предпочитают привязанность? За себя он теперь готов был ответить, но никак не мог понять выбор Ильраса: тот принял метку Фен’Харела и в тот же день прицелился в собрата, защищая плоскоухую. Выбирал он между местью и любовью? Между долгом и сердцем? Между болью и болью еще большей?.. Раз Симпентар отвлекся: забыл спросить заранее, как Сирил поправит молитву, но тот после крошечной паузы в словах не стал менять привычный текст, упомянув имя Эльгарнана недрогнувшим голосом, и охотник снова погрузился в шепот песни. Потом в кустах громче застрекотали цикады. Сирил, сосредоточенный на молитве, не обратил внимания, но Симпентар встряхнулся от оцепенения, вгляделся в сумрак, взглядом поймав пристальный взгляд Юрки. С ней был кто-то еще – Хоуп, кажется, прятавшийся в зелени, пока эльфийка почти не скрываясь торчала в кустах, вздернув с вызовом подбородок. Симпентар едва заметно кивнул, благодарный, что его все же услышали; потом опустил взгляд вниз, в сырой мрак могилы, и больше не отвлекался до самого конца молитвы. – Na theneras enasteth, ma sa’lath [Спи спокойно, моя единственная любовь], – закончил Сирил, своевольно изменив хранительское обращение «da’len», опустился на колени и сдул пепел с ладони. Седая порошица, кружась, присыпала собой ножны, плащ и рыжий локон, все же выбившийся из-под ткани; может, подумал Симпентар, лес вырастит над могилой цветущий огненным цветом платан, а может, двух футов все же недостаточно, и когда они уйдут, волки разроют землю и сгрызут принадлежащую им по праву печень предателя. Вера в Творцов теперь мертва, а вере в Фен’Харела они изменили сами; так пусть теперь судит лес. В четыре руки они принялись забрасывать тело землей. Несколько минут работали молча; потом Сирил, предплечьем вытерев лоб, вздохнул и негромко, стараясь не выдать голосом волнения, спросил: – У Раса от матери был амулет, он его на моей памяти ни разу не снимал. А сейчас я все карманы обыскал – не нашел. Не знаешь, случайно, куда он мог деться? – Он его накануне отдал, – ответил Симпентар, пересыпал из ладоней еще пару горстей земли и только тогда понял, что Сирил замер, недоверчиво пялясь на охотника. Впрочем, как только они встретились взглядами, Первый сухо кашлянул и свой отвел. – Понятно, – пробормотал он, протер меж пальцев почвенный комок и, собравшись с силами, чтобы вопрос звучал обыденно, как бы между прочим уточнил: – А кому – не знаешь? Если бы он не старался так прятаться, Симпентар бы ничего не понял. Но Сирил смотрел строго на ладони, продолжая растирать в пальцах практически уже пыль вместо земли, что даже дурак был догадался. – Одной эльфийке… – А, – понимающе кивнул Сирил, поторопился натянуть понимающую улыбку – хотя кончики губ дрогнули, а пальцы стиснулись до побелевших костяшек. Если бы еще оставались силы улыбаться, Симпентар бы улыбнулся; но все, что он смог – только качнуть головой. – Нет, это не… Не то, что ты подумал, – легкомысленное слово «интрижка», которое так любила растягивать Санья, ухмыляясь от уха до уха, Симпентару на языке кололось. – Просто эльфийка, Нарин. Мы ее на днях из Тевинтера вытащили, Ильрас взялся учить ее драться. Она храбрая, может, Тигру это в ней понравилось. А может, она просто ему под руку первая попалась, когда он пошел к Фен’Харелу просить сделать его din’an’hanin. Сирил торопливо кивнул, и в тишине они закончили засыпать могилу. Симпентар поднялся на ноги, хрустнул шеей, осмотрелся, ожидая снова натолкнуться на взгляд Юрки, но от эльфийки не осталось и следа – ни нервной трескотни цикад, ни шелеста листвы в паузу безветрия, ни шуршания травы под шагами. Может, уже ушла, а может, затаилась получше, какая уже разница. Сирил снял с пояса флягу, скрутил крышку, но пить первым не стал, протянул Симпентару; тот взял сосуд, качнул, прислушиваясь к плеску – осталось едва ли четверть, – и замолчал, раздумывая, что сказать. Месяц – слишком малый срок, чтобы завести крепкую дружбу. Ильрас не всегда был ему понятен, да и приятным во всех отношениях эльфом никогда не прикидывался; он спорил с командирским словом, был жесток в драке и не сдержан на язык, когда дело доходило до отрядных склок… Но он рассказывал про брата. И был всегда искренен – без разницы, придумывал мучительную смерть тевинтерцам или протягивал руку, помогая освобожденному плоскоухому вскарабкаться на галлу впереди него. И он, рожденный в шемской деревне, был, может, большим сыном Народа, чем Катастрос или сам Симпентар, раз оставался с Фен’Харелом до последнего – даже если в Скайхолде продолжал надеяться любящий его Первый. – Ma serannas, falon, – все же смог подобрать слова Симпентар и, вздохнув, глотнул огненное пойло, сжегшее глотку. – Ir tel’dirh, na loth hellathen ala atisha; ir glandival, mala elgar loth theneras-ma [Я не знаю, искал ты борьбы или покоя в жизни; но я буду молиться, чтобы твой дух нашел то, о чем ты мечтал] Пролитая струйка, искря бирюзовыми и голубыми бликами в отсветах кристалла, разбилась о землю; Симпентар вздохнул и передал флягу Сирилу. Он думал, Первый давно определился с напутствием в смерти, но Сирил взял флягу, задев ладонь охотника ледяными от почвенной влаги пальцами, и растерянно замолчал, упершись взглядом в могильную черноту. – Почему? – только спросил он мучительно тихо, не сдержав голос мыслей в голове, и Симпентар сглотнул – это «почему» жалило иглой под шестое ребро с того момента, как Белегар предупредил о предательстве брата; а когда Катастрос погиб, игла лишь разрослась до засаженной в грудину широкой стрелы-срезня, которая заставит истечь кровью даже матерого клыкача – не то что крошечное эльфийское сердце. Симпентар покосился на Сирила. Он не мог понять, это был настоящий вопрос или тот самый риторический, какой задал Фен’Харел; но подумал, что лучше хотя бы попытается ответить, чем промолчит, оставив Сирила истекать кровью в тишине. – Когда Ильрас только появился у нас, он на третий или четвертый день поцапался с Эналитом… – Сирил метнул недоумевающий взгляд, но прерывать не стал; и Симпентар, убедившись, что его слушают искренне, а не лишь бы оставили быстрее в одиночестве, продолжил. – Наш отрядный волчонок. Он никогда не видел шемлен, кроме надсмотрщиков и рабов в Тевинтере. Я не знаю, с чего все началось; Эналит отбрехнулся, что они просто тренировались, Ильрас – что задал ему заслуженную трепку, а остальные, кто все видел, сказали, что Эналит смеялся над Инквизицией и шемлен. А Ильрас сказал ему, что шемлен, конечно, должны сдохнуть, но шемлен Инквизиции погибнут с честью в бою, а Эналит получит палкой по хребту, если не заткнется и не научится уважать своих врагов… – О да. Охотно верю, – Сирил улыбнулся и тут же отвел взгляд, пряча влажный блеск; губы дрогнули еще сильнее, пока он всеми силами пытался сохранить голос. – Вполне в духе Раса. Что было потом? – Потом они тренировались вместе каждый день. И цапались, но несильно. Но Ильрас… что-то такое… Симпентар замялся, кусая губы и мучительно перебирая немногие оставшиеся с ним слова. Если бы было заклинание, чтобы он сказал – вот моя память, возьми и найди ответ, какой ищешь, – как проще все было бы! Он долгий месяц наблюдал разговоры в дозорах и у костра, ссоры и дружеские перепалки на спаррингах; он все видел, и подмечал охотничьим нюхом – что-то не так, что-то веет такое в воздухе, тяжелое, больное, надрывное, как зреющая под крошечной царапиной гнойная рана, которая даже друффало свалит с ног, – но не мог облечь смутное, звериное предчувствие в слова. Иметь ответ и вместе с тем не иметь – что может быть хуже? Симпентар оглянулся на Сирила, собираясь извиниться – нет, ему не вытащить из мысленного варева единственную цельную кость, – но заметил, с какой жадной, обезумевшей надеждой, уже не пряча влажный взгляд, смотрит Первый. И само собой сорвалось: – А на прошлой неделе он напился, – выдохнул Симпентар, ломко хмыкнул, чувствуя, как першит в горле, в ответ на нервный смешок Сирила, и качнул головой. – Я вообще против всегда, чтобы кто-то пил, пока мы не в лагере. Но мы нагнали большой караван, который вез в Маротиус рабов и вино, и Ильрас всю ночь прикладывался к бутылке. У него был утренний дозор. Я решил на всякий случай сменить его, потому что думал, что он уже парусов не вяжет…. – Рас почти перепил Крэма маарас-локом, его вино не свалило бы, – улыбнулся Сирил, не отворачивая больше лицо с влажными дорожками на щеках; Симпентар понятия не имел, что такое маарас-лок и кто такой Крэм, но понял, что сейчас замолкать нельзя. – Да, – кивнул он. – Да, он был почти обычный. Только тихий. Мы разговорились о всяком, а потом, когда уже нужно было идти в дозор, он спросил, есть ли у меня жена или невеста. Я сказал, что нет. Что была невеста, но от лихорадки слегла. Что Митал, наверное, немилостива. А он загоготал как последний пьяница, хотя клянусь, был почти трезв, и сказал, что я самый везучий хуй по эту сторону Минантера. И чтобы я и дальше молился Митал, чтобы никогда ни в кого не влюбляться. Я спросил, почему он уверен, что это так ужасно, а он сказал… Симпентар сбился; он и так много где упростил или подзабыл, из-за чего обычный, в общем-то, разговор чуть пьяного и чуть невыспавшегося эльфа превратился во что-то значительное, хотя на деле они просто сидели у прозрачного костра, смотрели на серое предрассветное небо над пустыней и лениво, с долгими паузами перебрасывались фразами, слушая больше шелест песка, чем друг друга. Но один ответ был очень важным, и Симпентар, прикрыв глаза, постарался как можно точнее воспроизвести не только смысл, но и тон: – Он сказал: «Потому что вот мы сидим два охуевших придурка на краю пустыни и пиздим о хуйне вместо дела. Я всю жизнь ебался, делая вид, что без любви, а ты будешь любить и делать вид, что ебаться при этом не обязательно. И вот ответил бы кто мне, кто больший придурок, но что-то подсказывает, что это я, так что не слушай идиота. Я слишком пьян, чтобы советовать, что лучше, всю жизнь прожить без любви или понять, что втюрился, как сеголетка, да вот поздно». Он единственный раз на моей памяти так выговорился. Засобирался сразу дозор менять, потом еще, когда уходил, добавил, чтобы я не брал в голову… – Именно поэтому ты запомнил слово в слово? – Ну, – Симпентар смутился, – не очень слово в слово. Ругательств там было больше. И потом, я ждал, скажет ли он про кого-то конкретного. Он рассказывал про вас по чуть-чуть, я почему-то думал, что вся эта отповедь – про Юрку… пока ее сегодня не увидел. – Будь она лет на десять моложе, – засмеялся Сирил и вытер рукавом слезы, текшие несмотря на смех. – Они хорошо ладили. Юрка как-то сказала, что если бы ее сын не погиб, она хотела бы, чтобы он вырос таким, как Рас. А потом… Потом Ильрас вернулся в стаю. Симпентар кивнул, давая понять, что можно не продолжать. Он сам хорошо ладил с Мидраном и Миирис, и, быть может, неплохо сошелся бы с Нарин – будь у них больше времени. А теперь они, наверное, будут также желать, чтобы кости его обглодали волки; и Симпентар не стал бы их за то винить. Сирил вздохнул, сделал долгий глоток, от которого трепетно дернулся кадык, и наклонил флягу над могилой. Тонкая струйка текла, как ниточка свиваемого заклинания, бирюзово-зеленоватая от проблесков завесного свечения, пока не иссякла; Сирил закрутил пробку с первого раза и аккуратно вернул флягу на пояс, так и не сказав ни слова. Может, не хотел говорить вслух при чужаке, а может, попрощался, пока целовал холодный, оттертый от волчьей метки лоб с алой эльгарнановой меткой. От смоченной пойлом земли поднимался пряный, сладковатый запах тлеющего опада и резкий – спирта; Сирил снова утер лицо рукавом – теперь о недавних слезах напоминали лишь розоватые веки, – и оглянулся на охотника. – Спасибо, что рассказал мне все это. Можно попросить о последней услуге? Симпентар кивнул. – Нам скоро уходить, а я хотел бы еще немного времени побыть тут один. Тебе, кстати, тоже лучше не задерживаться; можно пройти через чащу, конечно, но в полночь у поста Риттс будет смена дозорных, ты проскользнешь незамеченным влегкую. Это от ручья, как мы шли утром, пойти на Элювию ярдов пятьсот… – Спасибо, конечно, – нахмурился Симпентар, – но я не собираюсь уходить. Я с вами в Скайхолд. Это же не запрещено? Долийцы недоумевающе уставились друг на друга. Симпентар ждал расспросов, Сирил – объяснения; но в итоге он бросил взгляд под ноги, на взрытую могильную землю, и не стал ничего уточнять: – Нет, – он едва мотнул головой, – не запрещено. Хотя и будет сложно, учитывая… обстоятельства. В таком случае, мои извинения, что неправильно понял. Передашь, что я подойду буквально через несколько минут? – Конечно. Когда Симпентар, уходя, оглянулся, Сирил стоял над могилой, закусив костяшки пальцев, и ровный свет кристалла, разгоняя тьму на несколько шагов вокруг, превращал застывшую фигуру Первого в мраморное изваяние. Он погрузился в свои мысли и не дернулся даже, когда под пяткой охотника неудачно хрустнул незамеченный в темноте сучок; только плечо запоздало, будто совсем по другой причине, дрогнуло. Если Сирил еще мог плакать, то он был счастливый эльф, подумал Симпентар; и бережно раздвигая ветви, чтобы не шуметь больше, скользнул в кусты. После магического холодного света привыкнуть к ночи было не так трудно, как после костровых отблесков, к тому же, сквозь кроны пробивались немногочисленные, но яркие звезды. У ручья Симпентар отмыл от земли нож и руки, плеснул в лицо ледяной водой, напился вдоволь, пока не заломило зубы и не исчез во рту вязкий, смолистый привкус можжевелового дыма; потом бросил под язык корешок канавариса, разгрыз, чувствуя, как отупелая усталость становится чуть менее отупелой, и через несколько минут вышел на стоянку Инквизиции. Юрка вскочила с поваленного бревна – и тут же, обнаружив, что вернулся не Сирил, фыркнула и села обратно, скрестив руки на груди и нахохлившись. – Сирил сейчас подойдет, – догадавшись, чего ей требовалось, поторопился передать Симпентар, но мина эльфийки скисла еще сильнее. – Да эт понятно, что скоро. Тебе-то че надо? – она недовольно зыркнула и почесала подбородок о плечо. – Я думала, у тебя мозгов хватит свалить под шумок. Эва-то погундела бы и заткнулась, а назавтра все б и забыли, что ты тут околачивался. Симпентар вздохнул. Если бы все было так просто; если бы ему было, зачем уходить, и, главное, куда; но теперь, подумал он, просто ничего не будет. – Мне надо с вами в Скайхолд, – пробормотал долиец, выдержав пристальный, нацеленный прямо в переносицу, словно стрела на тетиве, взгляд. Юрка сначала скривилась недоверчиво, потом захохотала, чуть не свалившись со своего насеста; и уже мгновеньем позже, заметив, что Симпентар не отвел взгляд и не засмеялся тоже, резко замолкла. – Че, правда что ли? Он кивнул. Сам не верил, но кивнул. А куда, если подумать? В клан – так поди найди Лавеллан, если Хранительница увела их с привычного маршрута, путая следы от стаи. В Новые Долы? Симпентар, едва подумав про этот вариант, сглотнул и мысленно тряхнул головой; нет, лучше уж в Скайхолд, и пусть Соловей, кем бы они ни была, или Вестница вершат свой суд, если почитают нужным. В Новых Долах мать; он не сможет после всего вернуться и сказать: «Я не уберег Катастроса». «Я похоронил его в Арборе, и могилу помогали копать храмовник и плоскоухая». «Он прошел через плен, службу агентом и предательство, и я нашел его, мам, он был жив и смеялся; а потом его убили, и я ничего не успел сделать». «Прости, мама». – Правда, – кивнул Симпентар, и каким-то чудом он смог сказать это так, как оно звучало в его голове – голосом непримиримой решимости, – потому что Юрка не стала смеяться, подкалывать или кричать, а только отмахнулась, чего, мол, с вас долийцев взять, спрыгнула с бревна и поманила его за собой к костру. Кариб сидел на земле и прозрачными ломтями нарезал кусок сыра, тут же подъедая с кинжала, Эвайла, присев ближе к огню, перечитывала исписанную мелким почерком бумагу, Хоуп ковырял ножом оперение стрелы, Алала дремала, и все одновременно сделали вид, что вернулись к своим делам, когда эльфы подошли ближе – хотя за десяток шагов Симпентар точно видел, как они косились, пытаясь расслышать что-то кроме резко оборвавшегося смеха. – Тут разукрашенный совсем с ума сошел, – пожаловалась Юрка, – хочет с нами в Скайхолд. – Это безумие, – не отвлекаясь от бумаги, буркнула Эвайла. – Хочет остаться без головы – пусть попросит вежливо, я устрою все сейчас, не придется топать так далеко. – Головы никому просто так не снимают, – возразил Хоуп, и Кариб, торопливо прожевав не менее торопливо засунутый в рот ломоть, несколько неразборчиво пробормотал: – Ферно. А фот к Солофью ф састенки фсем дофро пофалофать… Хоуп вздохнул возмущенно – судя по тому, как кунари ухмыльнулся в ответ, сказал он это только чтобы поддеть, – но их перебили прежде, чем разгорелась перепалка. – А нахрена, собственно? – спросила Алала, разлепив один глаз, и все собиравшиеся поругаться – Кариб, Хоуп и Эвайла, – одновременно уставились на долийца. Тот вздохнул. Было сложно объяснить это себе, еще сложнее – ответить Сирилу, если бы тот все же поинтересовался, и почти невозможно – разжевать чужакам, не знакомым ни с обычаями долийцев, ни обычаями стаи. С другой стороны, от усталости и горечи многое стало безразлично. Симпентар не спал с прошлой ночи, едва не был зарезан Эвайлой, встретил брата, попал в крутую заварушку и похоронил его; в колчане осталась лишь одна стрела, в голове – одна мысль, и даже вязкий привкус канавариса едва развеивал туман в голове. Что-то его держало на плаву, пока нужно было заниматься похоронами, но когда и Катастрос, и Ильрас оказались в земле, это что-то исчезло, и Симпентар совершенно равнодушно подумал, что если прямо сейчас Эвайла вскочил и решит исполнить угрозу – он не будет сопротивляться. – Надо, – только сказал он. – Шемлен не понять. – А ты попробуй, – посоветовала Алала и обратно закрыла глаз. – А то не очень понятно, зачем в Скайхолде долиец, который даже разговаривать не умеет. – Как скажешь, – пожал плечами Симпентар и коротко, рублено выговорил. – Катастрос погиб, защищая людей Инквизиции. Он был моим братом и Первым моего клана. Помочь делу, которое он считал своим – благо для клана, даже если от клана тут я один. Хмыкнула Алала, почти восторженно присвистнул Кариб: – Ну точно свихнулся. Слушайте, – он срезал новый ломтик и, подцепив его на острие ножа, по очереди указал на всех куском сыра. – Я голосую за то, чтобы его взять. Хуже уже точно не будет, но, может, вы все свихнетесь за компанию, раз это заразно, и я больше не буду одиноким. – Я против. Это еще безумнее чем то, что Кат натворил утром, а я, поверьте, считаю… – Ты же переводиться собиралась! – хором напомнили Юрка с Карибом и переглянулись, невесело гыкнув, когда Эвайла поджала губы и передернула плечами, вернувшись к бумагам – мол, как знаете, я свое слово сказала. Еще троих Симпентар ждал с друффальим спокойствием, размышляя, что даже если ему откажут, выследить отряд до самого морозногорья будет нетрудно. Другое дело, что в Скайхолд попасть у одинокого долийца явно меньше шансов, чем если его приведут за собой скауты; но даже если так – придумает что-нибудь еще. С каждой минутой, с каждым мгновеньем арборской ночи он все больше понимал, что домой, к Хранительнице или к матери, путь заказан. Они примут и простят, конечно же; но они будут ждать объяснения, как так вышло, что Катастрос – Первый с огненным нравом и золотым сердцем, – меж Фен’Харелом и шемлен выбрав последних. А ответ, очевидно, здесь. Среди этих людей, эльфов и кунари; и найти его можно будет только если держаться следа так упрямо, будто от него зависит жизнь. – Я за, – внезапно, судя по тому, как вылупился Кариб, высказалась Алала. И, заметив неловкость в повисшей тишине, хмыкнула, не открывая глаз. – Одним эльфанутым больше, одним меньше – какая уже разница. Этот по крайней мере умеет молчать и не так бесит, как некоторые. – Некофорые, мефту профим… – пробормотал Кариб с опять набитым ртом, и Юрка поторопилась перебить, пока обсуждение не утекло в сторону: – И я за. Соловью он может нахрен не нужен, а лекарям будет интересно глянуть на столь вопиющий случай, – то, что задумывалось, как шутка, прозвучало натянуто и неискренне; Юрка, как ни старалась, не смогла скрыть тревогу, когда поскребла затылок и оглянулась на Хоупа. – Ты же сможешь договориться, чтобы его, ну, все-таки с головой оставили? А то жалко будет, голова-то симпатичная. – Я могу попробовать… – Хоуп так задумался, что случайно подрезал вместе с пазом для оперения палец; зашипел, засунул фалангу в рот, зализывая алевший след. Все терпеливо ждали. Алала, устав о молчания, шевельнула лениво ладонью – прямо сквозь зубы Хоупа брызнуло бирюзовое свечение исцеления; он вздохнул, вынул палец, покосился на розовевшую корочку с благодарностью и, от греха подальше отложив стрелу, кивнул увереннее. – Лина точно все поймет. С Соловьем был бы не так уверен, но попробовать можно… Голову, – Хоуп поймал пристальный прищур Юрки и чуть улыбнулся кончиками губ, – точно целой оставят. Эвайла иронично вздернула бровь – в отсветах костра бесхитростный в общем-то жест показался особо насмешливым: – Итак, теперь мы пользуемся родственными связями, чтобы спасти голову одного чокнувшегося долийца, упавшего нам неизвестно какими судьбами? – Не мы, а Хоуп пользуется, – поправил педантично Кариб. – Да! И вообще, должны мы или хоть иногда этим пользоваться, а не сплошные миссии в Предел ловить на жопы, – вставила Юрка свой соверен, убедилась, что спорить никто больше не будет, и хлопнула дважды в ладоши. – Итак, Сирил наверняка за, значит, пятеро против одного, да и та не считается. Поздравляю, Хмурик, ты теперь официально наш… – Пленник? – влез Кариб. – Секретный груз на доставку? – предложил Хоуп. – Отрядный гость? – Фи, Алала, какая ты скучная иногда. Я хотела предложить «кандидат на пиздюли», но вариант с пленником мне тоже нравится. Может, наградных отсыплют, – Юрка мечтательно улыбнулась, потом встряхнулась, будто вспомнив, о чем речь, и уже посерьезнев, спокойно глянув на долийца, добавила. – Тогда ждем Сирила и отправляемся. А пока садись, чо как неродной… Жрать будешь? Кариб, только сняв новый пласт сыра, покосился осуждающе и откусил сразу половину, Хоуп наоборот ближе придвинул развязанный мешочек с сухарями. Желудок действительно голодно бурчал, а впереди предстояла долгая дорога – силы б понадобились; но Симпентар, благодарно кивнув юноше, предложением не воспользовался. Голод немного отвлекал от мыслей о брате, и канавариса с собой было еще в запасе, чтобы продержаться на его отрезвляющей горечи еще ночь. К тому же, в кустах шелохнулась листва от чих-то шагов; к стоянке приближался Сирил – Симпентар, оглянувшись, заметил в зелени отблески мажьего кристалла и понял, что присесть отдохнуть все равно не выйдет. Приближался Сирил, а с ним – каменные стены Скайхолда, где они окажутся через несколько дней. От измены стае и смерти брата начинала свой отчет новая, неведомая, полная тревог и открытий жизнь.