А в немецком доме...

Этот Новый год начался для Баварии слишком шумно. Объятия с подушкой были наглым образом прерваны в шесть утра, вместо привычных двенадцати дня, а пульт от телевизора изъят, что мешало просмотру Футбольного Кубка Германии, в котором его любимая команда снова была фаворитом. Пришлось встать и брести в сторону кухни, чего делать не хотелось до самого приезда высокого начальства. В холодильнике нашелся вурст*, которым баварец неспешно завтракал, пока его сожительница перетаскивала вещи из дома в машину. Вникать в домашние дела мужчина не собирался от слова совсем, надеясь, что со всем разберутся и без него, а лучше забудут до конца дня, и он спокойно проведет время в кровати. Не дав проглотить очередной кусочек, его бесцеремонно схватили за руку, сунули куртку и нагло потащили в сторону машины. Собственно, будь это кто-то, кроме его обожаемой Мюнхен, то Теодор расщедрился бы на замечательный и такой богатый немецкий мат. Но ради прекрасной дамы, придется потерпеть. Бавария с совершенно равнодушным видом наблюдал за проплывающими мимо расчищенными улицами, украшенными домами и празднично одетыми людьми. Они оба прекрасно водили машину, но именно сегодня блондинка решила сесть за руль, привлекая мужчин своими пышными формами. Теодора всегда забавляли навязчивые попытки парней подкатить к его Lieber Stadt. Да, после возрождения он стал выглядеть моложе Бадена, Вюрта, Прусса, Бранда и даже среднего Сакса! Как же низко он пал! Пал настолько, что его принимают за младшего брата милейшей фрау и даже в Баден-Баденские казино его тащит лично сам Баден, безумно радуясь, когда брат приносит ему гигантскую прибыль. Правда после проигрыша и пьёт Свободное государство Бавария за счёт Рудольфа, но развозит его не хило. То ли ему что-то подмешивают, то ли Баден, вспоминая славное прошлое, слишком хорошо следит за банями. Вальдеберт, конечно, посмеивается с его музыкальных талантов, по-новому раскрывающихся с каждой новой кружкой. Он снова Велик и поет о тех временах, когда ныне покойный Гессе прислушивался к его словам, когда гордый Гизель сражался с ним на мечах, а его именем пугали молодых воинов, только что оторванных от материнского подола и утиравших сопли перед самым первым сражением. Увы, от старых добрых времен остался лишь неудержимый азарт и по – прежнему прекрасное пиво, в честь которого был учрежден фестиваль. Азарт всегда был его верным спутником, направлял и не позволял сбиться с пути, что не единожды могло стоить ему жизни. От постыдных историй гордый баварец готов сгореть со стыда, надеясь, что больше никто из родственников об этом не узнает. А будучи самым старшим из них, беречь репутацию приходилось особенно сильно. Итак, стараниями его любимой фрау, Теодора ждала девятичасовая поездка через всю страну, в полном молчании. И нет, он не обязан был тащиться вчера по магазинам за духами, платьями, сумочками и прочим женским добром! Да, он знает, что они делают Мюнхен невероятно красивой, а его невероятно нервным. Как же это все утомительно. Немец отвернулся к окну и недовольно вздохнул. -Давайте веселиться - давай! Давайте веселиться я сказал - давай! Давайте веселиться еще раз сказал - давай!* - запел Теодор, постукивая по стеклу. Не дождавшись никакой реакции, он продолжил,- Прости меня, я не должен был говорить, что тебе не идет, твой новый костюм для Октоберфеста*. И да, я не должен был нудеть, что ты выбрала его слишком рано. - Принесите мне еще не фильтрованного пива. Баварцы, это мы - да-да! Баварцы, это мы - да-да! Баварцы, это мы, - поддержала Lieber Stadt, - Я не злюсь. Но обещай, что не будешь напиваться как в этом году. -Клянусь, любовь моя. И потом, я же не Гизель, чтоб в напиваться в хлам. -Ты знаешь о чем я, Freistaat*. Неловкое молчание продолжилось. Мюнхен включила радио, чтобы прервать эту неловкую тишину. Бавария отвернулся от окна, немного съехал вниз и запрокинул глаза. Голова начинала болеть, а ведь им ехать еще семнадцать часов. Время тянулось медленно и от скуки он провалился в сон. Однако пробуждение далось ему еще хуже. От взгляда на часы стало еще хуже - прошло всего двадцать минут. Надо собраться с мыслями и пересесть за руль, а то они застрянут где-нибудь по дороге и не дотащатся до Берлина. А этого очень не хочется, раз уж спустили деньги на подарки и выбрались из дома. В глубоком кармане завалялась бутылка шнапса*. Стекло приятно охлаждало руки, и головная боль спала. Но мысли резко спутались из-за вида за окном. Заметив на обочине длинный и острый камень, торчащий из земли словно кривое дерево, мужчина резко крикнул: - Lieber Stadt, останови машину! Я скоро вернусь, не ходи за мной! -Теодор, стой,- крикнула в ответ девушка, - Ладно, идти. Только возвращайся скорее. Захлопнув дверь, Теодор провалился по колено в снег и направился в лес. Замотав лицо красным шарфом, он довольно ухмыльнулся. Уже 100 лет прошло с того, как он присоединился к Советской России, чтоб позлить прусака*. У Гила до сих пор жопа с этого горит, настолько, что он в другой конец комнаты отскакивает при виде этого шарфа. Всего лишь красного шарфа. Забавное было время! Давно же он не был в этом глухом лесу. Старался по возможности. Хотя перед кем он оправдывается - сам сгинул не несколько столетий и не одной живой душе не сказал о том, где находится самая важная для их семьи могила. Деревья становились все выше и тоньше, их облезлые ветви свисали до самой земли под тяжестью снега. Кора трещала от холода и казалось, что они переговариваются между собой, а он стал невольным свидетелем этого непонятного разговора. Солнечный свет совсем перестал проникать в эту чащу, но глаза одинокого путника уже привыкли в темноте. Тропинки давно прервались и Бавария двигался наугад, по пояс проваливаясь в снег. Людвиг неожиданно открыл глаза. В абсолютной темноте он еле различил мужской силуэт в ярко красном шарфе. Пожалуй, никто кроме Теодора во всей Германии не носит столь несуразный шарф. Но именно этот предмет гардероба сейчас позволял ему не затеряться в этой глуши. И на кой черт старший брат вообще сюда поперся? Неожиданно для Людвига мужчина остановился и прочитал молитву: «Господи, Ты заповедал нам почитать отца и мать. Так будь милосерден к душе отца моего и матери моей и к душам всех дорогих моих родственников. Прости им грехи и сделай так, чтобы когда-нибудь я свиделся с ними во блаженстве и во свете вечном. Через Христа, Господа нашего. Аминь». Германия был ошарашен. Не зная собственных родителей и видя лишь постоянные скандалы в собственной семье, он не ожидал, что им вообще ведомо почитание родителей. Таких неожиданных остановок было еще три, и в итоге они вышли к каменной стеле. Но больше чем огромный камень посреди леса Германию шокировала огромная надпись на этой махине: «Germania Dominus»*. Теодор присел на корточки, опустил шарф и тяжело вздохнул. Столбик пара медленно поднялся вверх, нарушая окружающий пейзаж. - Salve, avus! Bonum diem!* Я пропустил День всех Святых*. Хотя не только его, но и пару сотен твоих поминок. У нас по-прежнему все отстой. Ты же приглядываешь там за матерью? Я вот ее не уберег. Я всех их не уберг. Они так похожи на тебя, особенно Лютц. Такие отборные козлы. Людвиг подошел ближе и коснулся его плеча. Неожиданно к горлу подступил ком, а пиво стало проситься наружу. Кажется, сейчас он снова провалится в прошлое. Очень далекое прошлое. Солнце слепило глаза, медленно поднимаясь над горизонтом. Сосен было гораздо меньше, и местность легко просматривалась. Где-то неподалеку журчал ручей. - Деда, подожди меня! - просил мальчик, спотыкаясь на каждой коряге. - Я же говорил тебе сидеть дома, - нахмурился Древняя Германия. - А кто это тут у нас такой маленький? - Это не девочка, свали в закат, педофил. - не остался в долгу Германия. -За что же ты так со мной? - сделал жалобные глаза Рим,- Я сдержал свое слово, Брюнхильд и пальцем не тронул. Этот малыш точно не мой. - И без тебя знаю! Поздоровайся, Максимилиан. - Salve, Roma! Bonum diem!* - Какой он воспитанный, - обрадовался Рим и потискал ребенка за щечки. Людвиг был поражен - его кумир стоял прямо перед ним и мило общался с его старшим братом. Захотелось хорошенько врезать Баварии за то, что утаил такой важный факт. Рим и правда соответствовал всем рассказам Аличе - высокий мужчина в доспехах с ярко красным плащом, небрежной щетиной и огромной улыбкой. Дед, которого он никогда не видел, тоже производил приятное впечатление и справедливо вызывал восхищение. - А теперь топай к матери. - Ты опять надолго уходишь? Знаешь же, что мама будет переживать. - Передай ей, что я скоро вернусь. -Подожди, малыш,- Рим снял фибулу и протянул ее мальчику, - Передашь подарок прекрасной леди. - Конечно. Vale, Roma!* Мы же увидимся вновь? - Vale! Обязательно. Максимилиан развернулся и побежал в сторону леса. Как только он скрылся за деревом, Древняя Германия снова вернулся к разговору: - Ты же помнишь свое обещание? - Обижаешь. Эх, нехорошо расстраивать столь прекрасного мальчугана. Обещаешь не бросать моих девочек? - В память о том, что ты для меня сделал. -Тогда давай с этим закончим. Не торопись за мной, mee amice*. Мужчины не знали, что Бавария спрятался за ближайшим деревом и наблюдал за ними. Он не слышал этого разговора, поэтому знакомство с жестокостью произошло для него в столь раннем возрасте. Рим закрыл глаза и распахнул объятия, а Германия проткнул его мечом. Струйка крови потекла по лицу великой империи и капли стекали на плечо его бывшего телохранителя. Он схватился за предплечья своего противника и медленно начал оседать. Германия выпустил меч из рук и подхватил падающее тело. Максимилиан подавил крик и продолжил прятаться за деревом, крепко сжимая в руках фибулу. Он не знал, что длинные волосы его предка скрывали одинокую слезу, что стекала по щеке сурового воина. Улыбка старого друга приносила еще больше боли. Рим переживал нелегкие времена и сам решился на это. Не хотелось ему умирать в муках. Вечный город запылал, варвары ринулись грабить императорские сокровищницы и древние храмы. Юный Теодор, в тайне от своего родственника принявший христианство, сопровождал своего деда. Воительница Брюнхильд, мать всего немецкого семейства, не могла сопровождать своего отца и сына, поскольку снова была беременна. Все, что сейчас мог Бавария - это прикрывать ему спину. Еще ребенком он видел гибель страны и со страхом ждал повторения этой истории. Как никто другой старший среди немцев знал, что дед начал сдавать. - Почему ты меня оставил, старый ты дурак! Мать и весь ее выводок я должен кормить! Почему? Почему сейчас -то! - сокрушался Теодор перед стелой, - Господи, упокой душу раба твоего. Ах,да. Тебя же там не ждут... Стоило отдать деду должное, он позаботился о них и оставил баварцу, как самому старшему внуку. Вот только золото и ткани таяли на глазах: оружие изнашивалось, цены на все росли, завоевания продолжались. Время стало совсем другим. И особенно отчетливо он это понимал, сидя по правую руку князя, который панически его боялся. Что ж, кроме как цитировать наизусть выученную Библию и махать мечом он больше ничего не умел. Братья и сестры еще мелкие, но опасаясь за свою жизнь, баварец рассадил их по разным городам. А на это ведь тоже нужны деньги... Людвига выкинуло из воспоминаний и он снова очутился в снежном лесу. - Выпьем, - предложил Бавария, облокотившись на могилу, - Шнапс сегодня невероятно хорош! Знаешь, побывав на другой стороне, я тебя понял. В муках сдохнуть никому не хочется, - продолжил немец и сделал второй глоток,- О, я же рюмку захватил. Вспомнив об этом, немец достал тару и наполнил ее алкоголем. Стела была сейчас для него очень высока. Так что алкоголь был оставлен рядом на земле. Людвиг подавился воздухом, увидев своего деда рядом с камнем. Если бы рюмка была призрачная, то он бы с радостью опрокинул в себя шнапс. «А ты чего уставился, мелкий? Выпивка ждать не будет»,- произнес Древний Германия, не открывая рта. «Вы меня видите?» «Думаешь я совсем из ума выжил и сам с собой разговариваю?» «Конечно нет, герр Байльшмидт». «Вежливый какой,» - усмехнулся предок немецкого семейства, «Кто же так постарался?» «Вы его не знаете, герр Байльшмидт. Вы тогда были уже мертвы». «Я привязан к этому месту, в отличии от тебя. Цени это, а то проведешь в болоте целую вечность», - цинично ухмыльнулся старший немец. «Спасибо за беспокойство, но я еще не умер...» «Я бы не был в этом так уверен», - справедливо заметил мужчина. - «Тебе ведь все труднее перемещаться обратно?» Людвиг сглотнул тяжелый ком. Бавария продолжал цедить шнапс. Видя замешательство своего внука, Древняя Германия продолжил: «Нравишься ты мне, парень. Как-то ты уже приходил ко мне и похоже не послушался, мелкий упрямец. Это не они тебя вспоминают, а ты в них нуждаешься. Если они поубивают друг, не вернешься обратно». «Но я... Спасибо. Выпьем шнапс после?» «Что с тебя взять?» Герр Байльшмидт неожиданно исчез. Германия посмотрел на своего старшего брата, в соло ликвидировавшего бутылку алкоголя. Недовольно сведя брови, он решил проследить за тем, чтобы этот «юный» алкоголик не был похоронен в сугробе. Видимо у деда давно не было так шумно, ведь мы, его внуки уже несколько десятков лет не переходили грань этого мира? -Апчхи, ну и холодрыга! Бывай, дед. А-то фрау Мюнхен будет переживать, ик. «Святая простота», - подумал Германия, наблюдая за своим непутевым родственником, что пытался вернуться из леса. Но на долго Теодора не хватило. Добравшись до ближайшего дерева, он облокотился на него и сполз на землю. Мысли о долгой поездке и об одинокой ночи в Берлине покинули его голову. Стало невероятно легко. Немного прикрою глаза и пойду обратно. -Теодор, черт тебя дери! Не спать! - кричал Людвиг, треся брата за плечи. Но все было тщетно. Руки проходили сквозь плечи, а слова не возымели никакого эффекта. Казалось, что от его действий брат только крепче засыпает, - Проснись, я не знаю, где Мюнхен! Баварец открыл глаза и смотрел в пустоту. В глазах Германии резко потемнело. Он держался за его плечи и опустился на колени, стараясь не упасть. Только бы не упасть... - О, ты вернулся, милый,- сказала женщина, поглаживая рукой свой большой живот,- Тебе стоит отдохнуть. Молодой Теодор окинул глазами комнату. Мало света проникало в эту небольшую комнатку из маленького окошечка, повсюду лежали нитки, иголки и ткани. Уже давно его матушка променяла доспехи на рукоделие, отчего ее руки стали мягкими и он завидовал младшим братьям и сестрам, которым довелось ощутить их тепло. Хотя фибула, подаренная Римом оставалась единственной неизменной деталью на протяжении долгого времени. После небольшого ужина, молодой человек снял доспехи и присел на колено перед матерью. Ей тяжело самой мыть ноги, менять одежду и передвигаться. Поэтому он стремился сделать все, чтобы ее жизнь стала проще: ухаживал по возможности и переселил в небольшую комнатку. Но кажется Брюнхильд, кажется, не была ему за это благодарна. - Как себя чувствуешь, мама? - спросил немец, вытирая нежную кожу женщины полотенцем. -Не очень хорошо. Он очень активный, а я чувствую постоянную слабость. Пообещай, что позаботишься о нем? Если не сможешь сам, попроси кого-нибудь, но не бросай его, Максимилиан. - Я же просил так меня не звать... И да, я позабочусь о нем. Под каким именем мне его крестить? -Ты же знаешь, что я не верю во все это... Мне страшно, милый, я не переживу это. Молодой человек резко вскочил и обнял женщину. Вечно молодую и по-прежнему красивую, несмотря на многочисленные шрамы от ранений и многочисленные роды. Ее длинные светлые волосы, которые сын сегодня утром заплетал в косички, доходили до талии и были единственным свидетельством ее здоровья. Баварец понимал, что в словах матери есть смысл, но не хотел этого признавать. -Не говори, так слышишь. Не думай об этом. Я сделаю все, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Слезы брызнули из глаз женщины. Ребенок зашевелился и Теодор положил руку ей на живот. -Только тебя еще не хватало, Пауль... Прости, мама. -А мне нравится,- улыбнулась Брюнхильд, - Пусть будет Пауль. Людвиг резко вернулся обратно и судорожно начал вспоминать. Пауль, Пауль... Единственный Пауль, о котором он знал, родился 2 февраля 962 года. Священный, Священная римская империя. Кажется после этого Брюнхильд сильно ослабла и больше не вставала. Однако она родила еще нескольких детей и умерла, когда Гил появился на свет. Что ж, теперь он знает как выглядела их мать. Гизель с Анной в кои-то правы, она была безумно красива. Он и не заметил, как баварец оклемался и бодро пошел к дороге, надеясь протрезветь за это время. Все-таки путь был очень не близким.