Спутник

Снег. Столько снега. Столько снега, что за этой белёсой завесой можно едва ли разглядеть очертания обветшалых домов. Скоро совсем ничего не будет видно. Может, скоро совсем ничего не будет. Только белый, такой слепящий, такой дурманящий, приглашающий стать с ним одним целым. Бледные, раскинутые руки, укрывающие собой всё оставленное позади. Как величественное изваяние, что рассыпалось кристаллизованными крупицами прошлого. Ты совершенно такой же, верно? Ты хранишь то, что теперь известно только тебе самому. Только и ты помнишь. И знаешь. Хотя, как ни иронично, только ты не веришь - в него, в себя, в то, что крупицы снега когда-то растают. Впитаются в сырую землю, как ты жадно впитываешь угасающие силуэты воспоминаний, рассыпающихся на ветру, превращающихся в те же самые крупицы всего, что навеки застыло во времени. Навеки ли? Ты не веришь. И не веришь его лицу, нехарактерно светлому, ясному. Такому проницательному, такому, каким оно было слишком давно. Даже не прошлой весной. И не позапрошлой. Знает ли он, кого сейчас так болезненно напоминает? Нет, ты не можешь верить. Снежный вихрь тонет во мраке. Темно. Непроглядно. Сознание то выкарабкивается на поверхность, то ныряет с головой обратно в пучину беспокойного дрейфа. Что-то не так. Что-то не так с тобой. Ты не можешь понять, что; секундами ранее всё было нормально. В умеренном ключе, но это нормально ощущалось как одна из тех ситуаций, из которых ты сотню раз выходил сухим из воды. Очередной выезд на задание. Очередная перестрелка. Подозреваемый. Мужчина средних лет, коренастый. И наводящий свой ствол на тебя. И выстрел, потом ещё один - а потом всё меркнет. Больше нет ни вас с напарником, ни подозреваемого. Бурлящее нечто разливается по всему телу пульсирующей, кипящей болью, и ты чувствуешь, как твои колени с гулким, раздирающим кожный покров стуком ударяются о мостовую. Дальше - тишина. Необычная, мертвецки обезоруживающая тишина. А потом всё будто вновь обретает живость - в смятении помутнённого разума ты слышишь приглушённые крики, грохот, оглушающий рёв непонятного гигантского механизма, шарканье сапог по земле. Тебе кажется, что должно быть что-то ещё. Не может всё быть так односложно. Ты что-то упускаешь. Явно что-то упускаешь. Как странно, что вся твоя система совершенно отказывается тебя слушаться. Ты хочешь поднять руку, но всё твоё существо обратилось в одно неясное, клокочущее от ужасной боли пятно, раздувающееся и распаляющееся подобно свежему ожогу. Периферия звуков на мгновение - или прошла целая минута? - вновь уходит под воду, только для того, чтобы снова быть насильно потревоженной.. Среди непроглядной тьмы броскими, хаотичными мазками вмешивается знакомый силуэт. Надрывно, с нотками наивной мольбы выпаливается односложное, звучное слово. Слово... Это твоё имя. Жан. Помнишь? Задание. Ты, и ещё с тобой... ... Ты насилу часто моргаешь, словно в попытке сбить песок, осевший на ресницах. Поупрямившись ещё пару мгновений, зрение, наконец, даёт тебе возможность увидеть что-то кроме размытого ничего. Знакомые черты обретают трепещущую ясность. Совершенно незнакомое тебе волнение. Даже тревогу. Ты видишь перед собой лицо, обрамлённое седыми космами, на котором давно, так давно ты не видел эту искажённую гримасу истинного, настоящего, натурального блять ужаса. Ещё пару неистовых морганий - и ты можешь разглядеть плещущийся блеск серо-зелёных глаз, бешено пытающихся отыскать что-то на твоём лице. Наконец, ты собираешь все детали расплетённых ниток холста воедино. Выстрел. Гарри. Ваша третья после Мартинеза совместная миссия. ....Гарри. Склонившийся над тобой, что-то пытающийся тебе сказать. Возможно, в этот раз стоит хотя бы попробовать прислушиваться к его бредням. Не то чтобы у тебя есть выбор, когда он нависает прямо над тобой, закрывая седыми космами слепящий дневной свет. "Жан... Жан, о, Долорес Дей..." Да. Теперь по истеричным ноткам в его голосе ты точно можешь понять, что прогремевший второй выстрел задел тебя. Не его. Подстреленные так не разговаривают. Чётко, сбивчиво, но всё равно запредельно чётко, так, будто силой своего тембра он пытается вразумить капризничающего ребёнка. Ну и слава богу, что не его, хочется сказать тебе. Получить две пули за полтора месяца - это было бы, конечно, сильно. В стиле Дюбуа. Вообще. Хочется попытаться что-то сказать, но в принципе произносить слова сейчас не получается. Слишком больно. Ай. Ой. Ай. "Ну, как оно...?" - ну и дела. Ты кажется стараешься сделать вид, что совершенно ничего не произошло. Ну, как оно. Такое словно каждый вторник случается! Пойми, наконец - он не просто подзывает тебя. Он хочет достучаться. Хочет найти в твоём мутном, блуждающем взгляде того самого Жана Викмара, сателлит-офицера. Его напарника. Его брата. И это то, как ты ему помогаешь? Он ведь правда так упрямо ищет тебя в этой блядской мешанине разорванной плоти, непрекращающейся боли и помутнения рассудка. Зря. В выражении лица Гарри появляется что-то ещё более болезненное. Тебе успело показаться, что его физиономия уже не сможет изобразить эмоцию хуже, чем та, предыдущая. Волнение. Он волнуется за тебя, ты знаешь? Может быть, он в панике. Может быть, успел надумать себе, что ты растерял незаменимые осколки своего сознания, подобно ему самому месяц назад? Хотелось бы сказать, что такая логическая цепочка не свойственна обычному человеку, который только что обнаружил, что в его лучшего друга выстрелили. Но. Будем честны, Гарри всегда был далёк от понятия обычного человека. Он что-то необъяснимое. Невообразимо спутанное и одновременно завернутое в стеганый плед из всего эмоционального спектра. Ах да. Дурацкие спектры дурацких эмоций с дурацкой привычкой заглатывать тебя целиком, как огромные сомы. Суть не столько в сомах и спектрах и кормежке рыб, сколько в том, что, в конце концов, кроме эмоций ничего не остается. Всепоглощающая какофония спектральных калейдоскопических проекций. И Гарри, в этой проекции застрявший. Ты чувствуешь, как из ленивых, абстрактных раздумий тебя возвращает грубая холодная рука. Она осторожно, почти нежно, оказывается прямо у твоей изъеденной оспяными рытвинками щеки, и несмело похлопывает тебя по скуле. Тап-тап-тап. Посмотри на меня, Жан. Послушай меня, Жан. "В тебя... " - Гарри словно на секунду собирается с мыслями, не зная, как точно сформулировать фразу, - "Ты ранен. Жан, у тебя тут.. Гмм... Тут пуля, и..." Ого, пуля. Ну, та которой ещё из пистолетов стреляют. Вау, какое открытие. Спасибо, говнарь, без тебя бы не догадался. Хотя, учитывая то, в каком бушующем пиздеце, виток за витком вкидывающим тебе повторяющиеся не имеющие смысла вопросы, пребывает твой мозг, да и весь организм всё это время, наверное, такой вердикт и правда несколько отрезвляет. И многое объясняет. К такому никогда не сможешь привыкнуть: к боли в принципе нельзя привыкнуть. Можно только смириться. Смириться, снова закрыть глаза и ждать, когда боль пропадёт. Только вот у твоего напарника явно другие планы. Он снова хлопает тебя по щеке,в этот раз настойчивее. "Нет-нет-нет, куда это ты? Посмотри на меня! Жан," - его надрывающийся голос норовит вернуть ему нотки авторитетности, но всё с треском проламывается под застилающей паникой, - "Жан, пожалуйста..." - он убирает руку с твоего лица, чтобы прижать к расползающейся, распирающей кипящей болью дырку у твоего левого плеча. Хах, и ты даже не заметил, как тебе все это время зажимали рану. Тебе стоит быть наблюдательнее. Может, от этого как раз-таки и больнее. Ай. Ай-ай-ай. Нет, ну точно говнюк. Но он ведь тебе помогает. Зря. "Не нужно..." - срывается с твоих обветрившихся губ ещё до того, как ты успеешь подумать, что собираешься сказать. Долорес Дей, вот только твоих стенаний о бессмысленности этой маленькой спасательной операции Гарри сейчас не хватало. "Ради всего святого, закрой рот," - остервенело рявкает он, собираясь с силами, и давит на твою рану ещё сильнее. Ты бы дернулся от неожиданности, если бы это не было ахуеть как больно. Ты знаешь, что он на самом деле не злится. Просто переживает, что ты опять ляпнешь очередной депрессивный бред о том, что ты - пропащий мудак, не заслуживший жить. И что-то про то, что Гарри неправильно давит на рану и так зажимают только прорвавшую трубу. Гарри ненавидит, когда ему указывают, и ты прекрасно это знаешь. Мы выясним, кто и как заслужил получить пулю, потом, слышится в его действиях, выражении лица, тоне голоса. Сейчас просто будь со мной. Никуда не уходи, и успеем мы с тобой ещё пособачиться. Сто раз. Хоть двести. Только не сейчас. Ты ещё не понял. Повторю, для особо упёртых: он волнуется за тебя. Ты можешь сказать ему, что он больше не знает тебя таким, какой ты есть, и не помнит тебя таким, каким ты был. Чёрт, этот гений даже не помнит самого себя. Ещё можешь сказать, что, если бы Гарри помнил ваше общее прошлое хоть в каких-то подробностях, то тогда бы не сидел сейчас перед тобой, сгорбившись, словно в молитве, и не пытался сохранить тебе жизнь. Но у тебя нет сил. А он ведь переживает. Правда, переживает. Что было, что стало. Важно ли это на данный момент вообще? Он здесь, он рядом, и он, вопреки твоим неозвученным, не до конца признанным желаниям, не хочет, чтобы ты оставлял этот мир. Чтобы ты оставлял его. Ничего не напоминает? Мартинез, начало марта. То, как у тебя целый день предательски дрожали руки и все время ронял папки с личными делами. Лейтенант дважды-ефрейтор Дюбуа получил ранение. Вчера... около пяти часов вечера. Левый квадрицепс. Местная бактериальная инфекция. Зарегистрируйте. Ответственность, предназначавшаяся не тебе, а твоему напарнику, грузом навалившаяся на твои плечи. Это долгожданное чувство полного контроля, не затмлённое Дюбуа, совершенно потерявшим всякую способность командовать. Ты наконец отдаёшь приказы, а не семенишь на побегушках рядом с тем самым дважды-ефрейтором, чёрт бы его побрал. Должно ведь развязывать руки? Вливать в жилы потрясающее чувство того, что тебе не придётся полдня препираться со своим напарником, решая, кто из отдела будет вести дело? Ага, конечно. Всё было совсем не так. Тебя от это скручивало в узлы и медленно выжимало все оставшиеся жизненные силы. Возможно, теперь ты понимал, почему великий и ужасный Дюбуа начал спиваться. Звание сателлита раскрывалось во всей своей нисходящей красе. Ты спутник, не ведущая планета. Спутник, который вынужден разгребать завалы разорвавшихся астероидов вокруг твоей планеты. Вокруг твоего мира. Так всё и было на самом деле - всё ведь намного, намного серьёзнее, чем просто звания, так? Ты считал этого человека своим наставником. Мудрым старшим братом. Лучшим другом. Иногда даже слишком красноречивым собутыльником. Планета Дюбуа долгие годы вертелась вокруг своей оси, пока не решила разорвать целую звездную систему ценой своего собственного благополучия - еще и утянув за собой всех причастных. "Считал"? Не ври себе. Считаешь. До сих пор. И всегда будешь считать. Иначе почему так отчаянно за него держишься? Он не просто твой смышлёный напарник с проницательным взглядом и яркой, дикой жестикуляцией. Вот поэтому ты постоянно выступаешь в роли его бравого спасателя. Даже если тебе уже в который раз кажется, что твои труды ни к чему не приведут. Каким бы он ни был, Жан. В кого бы он ни превратился. Держись за него - вот что напористо твердит твой проеденный мозг. И то, как звонок лейтенанта Кицураги из 57-го заставил тебя грузно осесть над столом, усиленно массируя виски, было только еще одним вопиющим доказательством. Робкая рука Жюдит на твоей спине, подрагивающая, как и твои собственные, и её тихие напоминания тебе сходить поесть хоть что-то, чего ты, конечно же, от нервов совершенно выкинул из списка неотложных задач. Ну и обычного списка задач тоже. То, как ты выплёвывал пустые оскорбления, в очередной раз снося со стола горы папок, как всё та же доброжелательная Жюдит мягко приобнимала тебя за плечи, ссыпая в твой нестройный островок обезумевшего сознания успокаивающие, подёрнутые состраданием слова поддержки. Спешкой ты ничего не поправишь. Я тоже волнуюсь, Жан. Смотри, чтобы ты ничего не забыл. Я знаю, что нам нужно ехать к нему, но прошу тебя, сейчас одиннадцать вечера. Дождись утра. Как ты собираешься вести мотокарету в потёмках - да ещё и в таком состоянии? Долорес Дей, послушай же меня. ...То, как облегчение волной накрыло тебя при виде знакомой фигуры рядом с лейтенантом 57-го участка. Прихрамывающей, нехарактерно трезвой, грузной туши твоего горе-напарника. Каково это было, а? Стоять рядом со своими коллегами, и усиленно делать вид, что у тебя не подкашиваются ноги от крушащей радости. Миниатюрная фигурка Жюдит рядом с тобой, с плохо скрываемым ликованием кладущая руку тебе на плечо. "Вот видишь?" - хочет сказать она. А ты боялся. Мы все боялись. Но это же Гарри Дюбуа, который мастерски вытаскивает себя из проблем, в которые сам же мастерски себя затащил. Говнюк-Экстраординаре. Живой. Почти здоровый. Даже, блять, трезвый! Это походит на какой-то совершенно нереалистичный сон. Не может быть. Вот как собранные скептики из 57-го могут за неделю воспитать одного поехавшего алкаша. А вот ты бы так не смог, ага? Да ты и так не смог. Посмотри на себя - отчёты о проделках твоего напарника в твоё отсутствие заставляли волосы вставать дыбом. Ты ведь тоже пытался его вразумить. И чем это всё закончилось в последний раз? Он просто послал тебя нахуй. Отослал восвояси. Ты решил, что так даже будет лучше - дать себе отдохнуть от Гарри, который постоянно то и дело возникал в твоей жизни, которая по замыслу господа должна была совершенно неприметно течь и течь сквозь года. И всё равно ведь блуждающая фантомная боль оседала у тебя в костях и ни за что не хотела оставлять. Эта гниющая саркома, ставшая уже чем-то неотъемлемым в голове, чем-то родным. Гарри Дюбуа, человек, на дюжину лет старше тебя и на две дюжины больше заебанный проблемами. Как-то крайне непривычно оказаться на его месте в такой момент. Конечно, вы до мартинезовского инцидента кучу раз друг друга вытаскивали. Ты оставался в его затхлой квартирке, когда он очередной раз нажирался до состояния безжизненного бесполезного куска мяса. Он... Ну, он иногда вспоминал напомнить тебе принять антидепрессанты, в те редкие моменты, когда не заваливался в участок пьяный. Но ещё, до этого всего, наведывался к тебе, когда ты слёг с крайне поздней для твоего возраста ветрянкой. Великое дело, конечно. Но чтобы вот так? Чтобы видеть, как этому огарку прошлого легендарного копа-открывашки действительно было не наплевать на то, кто ты есть и как у тебя дела? Полицейский кодекс, можно было бы заявить. Жизнь твоего напарника - ценнее всей твоей карьеры. Но, с другой стороны, когда ты в последний раз видел, как этот человек хотя бы старался вести себя, как примерный полицейский? Это удушает. Обескураживает и этот маниакальный блеск в его глазах. Такое уж точно не придумаешь в самой худшей белой горячке. Гарри тут, с тобой, и Гарри, что удивительно, не насрать. На какое-то озорное мгновение тебе становится даже немного грустно - что ты в какой-то момент перестал в него верить. Перестал верить в то, что снова увидишь перед собой того, кем ты, только переведясь в участок, мечтал стать, когда поднимешься по званию. В 57-ом, видимо, действительно выращивают сотрудников с железными нервами и потрясающими методами воспитания буйных. Иначе объяснить чудодейственное исцеление худшего алкоголика Ревашоля просто невозможно. "Эй-эй-эй," - опять этот его нехарактерно паникующий тон. Ты бы всё отдал, чтобы никогда больше его не слышать. "Ты со мной?" У тебя хватает сил, чтобы криво усмехнуться, как какой-то шутке, которую понял бы только ты, если бы не забыл ее сразу же как придумал. "Неа," - с вымученным сарказмом выдавливаешь ты. "Меня тут нет." Последнее, что ты видишь перед тем, как окончательно провалиться в темноту, - нестройная, прерывистая сеточка его сморщенных бровей, рука, устало проводящая по лбу и оставляющая за собой багровый след. Град алых каплей стекает по его пальцам и багровыми бутонами распускается на и без того цветастой рубашке. Вот дебил, думается тебе. Весь заляпаешься, как дитя малое. Я тебя отстирывать не буду. И, кажется, тебя словно действительно больше тут нет. Как и Гарри. Как и снежной бури. И стрелка на третьем этаже. ____ Снова ярко. Никакого снега. Никакой боли, тоже. Даже не холодно. И не жарко. Одним словом - никак. Пресненько. И тихо. Для копа быть в такой обстановке - значит быть двухсотым. Одним словом - трупом. Работа в РГМ подразумевает под собой то, что что-то должно происходить постоянно. Перестрелки, задержания, копания в мертвецах. Хуже медленного дня в отделе может быть только напарник с тяжёлой алкоголической зависимостью. Ну, может, всё сразу. Ты неспеша поднимаешься с накрахмаленных простыней, белых таких, как снег на картинке. Щуришься от неприятно бьющей по сетчатке глаз утренней зари. Вот этого только не хватало. Зарева, бьющего прямо по твоим бледным глазам. Ты мысленно надеешься на то, что сейчас хотя бы в районе восьми, иначе опоздать в участок было бы как-то неприлично. После вчерашней перестрелки тем более. ...Ах. Точно. Перестрелка. Ты размашисто хлопаешь себя по лбу - и тут же сгибаешься пополам от прошивающей насквозь боли в плече. АААААААААЙ БЛЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯТЬ, хочется завопить тебе. А, нет, не хочется. Ты уже это делаешь. Отличная работа, дебил. Показавшаяся в дверном проёме лысая голова крайне знакомого высушенного лица лазаретчика прерывает твою оперную постановку. Он стучит костяшками по дверному косяку в молчаливом приглашении самого себя внутрь. Ты поднимаешь голову, чтобы посмотреть на расплывающийся силуэт у входа. Готтлиб. Ну да. А кого ты ожидал увидеть после твоего потрясающего пируэта с падением на заснеженную землю посреди Джемрока? Смерть с косой? Разницы, на самом деле, особо нет. Старик смеряет тебя уставшим взглядом, приподнимая наспех надетые очки за дужки, чтобы потереть правый глаз. "Пресвятая Долорес Дей, Викмар," - сипит он, явно недовольный твоим импровизированным способом разбудить половину Ревашоля, - "И тебе доброе утро, твою мать. А ещё погромче не мог? Между прочим, кроме тебя у меня тут ещё двое калек. У них хотя бы хватает мозгов спать в семь утра, как все нормальные люди." Семь утра, значит. В апреле солнцу больше нечем заняться, кроме как показываться ни свет ни заря и уничтожать твой и так хуевый сон. "Утро доброе." - ой, как по-милому буднично. Что ещё скажешь? Как дела? Как работа? Судя по осунувшимся, синюшным мешкам под глазами Готтлиба, работа нынче просто пиздец. Ещё бы местные сателлит-офицеры не лезли в перекрестный огонь средь бела дня, и было бы потрясающе. - "Как работа?" - не может, нахуй, быть. Ты сейчас только что это не сказал. Господи, закрой рот, умоляю тебя. Судя по тому, в какой страдальческой гримасе искажается лицо лазаретчика, работа и впрямь не очень. Отличная дедукция, офицер. А теперь руки в ноги и пошёл вон отсюда, ради всего, что есть на этом свете. "Вставать в семь утра от того, что ты орёшь как резаный - замечательная часть моей работы, Викмар. Ходить можешь?" - Готтлиб снова окидывает тебя с ног до головы, явно что-то примеряя про себя. По его разгладившимся чертам лица ты соображаешь, что выглядишь ты, на удивление, не так плохо. И, судя по тому, как ты, сгорбившись, стоишь у койки, вполне походишь на дееспособного офицера милиции. - "Вот и топай на выход. Мне больше больных не надо." Ты молча киваешь и начинаешь протаптывать - скорее прохрамывать - себе дорогу до выхода из палаты. Твой взгляд скользит по укутанным в простыни фигурам двух других раненых, которых, кажется, ты так и не смог разбудить. И хорошо. Видимо, это ребята из других отделов - по их хмурым выражением во внутренней борьбе с чем бы то ни было в их снах ты не можешь понять, знакомы ли тебе эти лица. Наверное, их направили сюда вместе с тобой примерно в то же время, когда сюда поступил и ты. В одно и то же время, значит. В тот же день, может? Или около того? А вот это хорошая подводка к стоящему вопросу. Какой сейчас вообще день недели? "Готтлиб, Готтлиб." - старик на секунду снова высовывается из дверного проёма, пытливо уставившись на тебя. - "А какое сейчас число?" Лазаретчик хмурится, будто прилагая недюжие усилия к тому, чтобы постараться вспомнить что-то настолько тривиальное. "Гмм. Десятое. Пятница, если что. Отчёты твои никуда не делись, Дюбуа с Кицураги над ними уже неделю пыхтят." - он вновь потирает всё тот же глаз и - теперь уже точно насовсем - скрывается за приоткрытой дверью. Десятое, блять, апреля. Минус целая неделя с момента перестрелки. Здорово. Потрясающе. Ахуенно. Пиздато. Заебись. Ты было думаешь окликнуть его, да только вот слова неловко застревают в горле. Может быть, поблагодаришь потом. Ты и так его уже разбудил. Да, да, точно поблагодаришь. Твоя хрупкая маскулинность от этого не пострадает, уверяю тебя. Ещё пара десятков неловких шагов - и ты оказываешься у выхода из лазарета. Вроде как всё. Делать нечего, до начала работы ещё немного, ехать домой нет смысла. Побродишь себе полчаса и заглянешь в участок, ничего страшного. Было бы еще хорошо вспомнить, как нормально ходить после твоих недельных сонных марафонов. Ты словно успел тотально отвыкнуть от душистой, размеренной атмосферы 41-го участка; тут и там одинокие пылинки взметаются в воздух и кружатся утреннем вальсе. Или подобие вальса, что там у пыли по культурной составляющей ты не знаешь. Даже если все светлые головы участка уткнуты в работу, ощущается приятная, тёплая живость. Участок словно дышит, как живой. Пока здесь есть люди, он излучает невероятно родное чувство спокойствия. Ты ведь скучал, не ври себе. Ещё как скучал. Представь, что бы было, если бы ты последовал велению своего тринадцатого по счёту нервного срыва и импульсивно уволился? Как бы участок жил без тебя? А как бы эти люди жили без тебя? А как… "Вы гляньте, гляньте! Викмар? Какая встреча!" - стоит тебе только показаться на пороге отдела, как рыжий юнец разом вскакивает из-за своего рабочего места и вскидывает руки в торжественном приглашающем жесте. Макклейн вопит громче всех, ничего нового. Сторожевая собака 41-го. Ты беспечно вскидываешь брови, смотря на то, как к тебе небольшой толпой собирается весь отдел по особо тяжким. Сказать, что тебе неприятна их участливость, было бы ложью. К тебе подлетает всё тот же Макклейн с откуда-то взявшимся рядом с ним Торсоном, Пидье выглядывает из переговорной будки и, сверкая добродушными глазами, салютует тебе. Жюдит стремительной птичкой припархивает к вашей группке, хватает тебя за кисти рук, пытливо заглядывает в твоё лицо, неспособная сдержать опаляющую её светлые черты радость. "Как ты, как ты?" - честное слово, она чуть не плачет. "Всё хорошо?" Ты смущённо отводишь взгляд, явно не готовый к такому потоку внимания. Но и то, как в твоей временной напарнице всё живёт и пышет от одного твоего появления, поселяет в твоей груди такое приятное умиротворение. Она утыкается тебе в плечо - в здоровое плечо, было бы неловко если в простреленное - и ты, коротко вздыхая, приобнимаешь её, прижимая к себе за каштановый затылок. Бедная, волновалась ведь. Наверняка они с Честером успели окончательно достать Готтлиба со своими визитами. В этом вся Жюдит - все эмоции вот тут, прямо на виду, скромно сдерживаемые большинство времени и прорывающие смиренную дамбу в ответственные моменты. Облачко проницательной эмпатии. Твой спасательный якорь. "Ну, ну, Джуд," - ласково ворчишь ты, только завидев, как она, приподнимая голову, быстро шмыгает носом и наспех вытирает глаза. Глупая, никто ведь не умер. С кем она ещё будет обсуждать утренние новости и поочерёдно хлебать дешёвый кофе из одной и той же кружки? Или помогать складывать самолётики из ненужных бумаг? Или... Или... Ты чувствуешь, как Жюдит тяжело вздыхает в ткань твоего мундира и наконец отрывается от тебя, поднимая глаза. Лёгкие пылинки, всё так же кружащиеся в воздухе, осторожно приземляются на её ресницы. Душа участка вбирает в себя ещё большую, потрясающую сердцевину этого места. Ей явно полегче. Тебе тоже. Как и, честно признаться, всему отделу. Наконец ты снова дома. Кицураги с Дюбуа поспевают чуть позже; как и говорил Готтлиб, они действительно по уши в заполнении отчётов. Твоих, в том числе. Ты не ожидаешь от них обоих ничего особенного - с Кимом вы вообще познакомились едва ли месяц назад. Несколько совместных выездов на задания, несколько броских экскурсий по участку. Пара стреляных сигарет - ты попробовал хвалёные Кимом "Астры" и чуть не умер от их крепости - и даже целая одна фляга какого-то дешманского вина. Сказать про него особо-то и нечего, но ты его безмерно уважаешь. На этом всё. Он, в свою очередь, уважает тебя в ответ. Возможно, у вас какой-то неофициальный профсоюз людей, способных совладать с кознями Дюбуа. Тем не менее, близки вы точно не были. Всё, что ты ожидаешь от Кима - то, что он учтиво улыбнётся тебе, похлопает по плечу и скажет что-то в роде "С возвращением, сателлит-офицер." А вот Гарри... Ты понятия не имеешь, почему не ожидаешь от Гарри ровным счётом ничего. То есть, до этого всего ты бы и не ожидал. Теперь будто в воздухе что-то сместилось. Будто бы в вас обоих что-то перевернулось вверх дном. Ты обмениваешься любезностями с Кимом, легонько хлопаешь его по плечу в ответ - всё, как ты и предсказывал, - и твой взгляд останавливается на коренастой фигуре твоего напарника, затесавшейся слегка позади. Он словно не уверен в том, что ты будешь рад его видеть. А ещё в его взгляде читается что-то потерянное. Что-то, что понятно лишь только ему одному. Тебе казалось, что из вас двоих недосказанность была именно твоей фишкой. И куда делся твой окроплённый вереницей благого мата дар речи? Он тоже молчит. Молчит и сосредоточенно смотрит на тебя. Ты делаешь пару шагов, отступая от лейтенанта Кицураги и касаясь кончиками пальцев шероховатой поверхности своего стола. Гарри, в свою очередь, делает неуверенный шаг вперёд в сторону твоего рабочего места. Вы как два дворовых кота, которые кружат друг вокруг друга, вот-вот готовые сцепиться за то, кому будет принадлежать соседский забор. Повисает крайне неловкая тишина. Ким смущенно кашляет и косится на дважды-ефрейтора. Ощущает, что в который раз попал в перекрёстный огонь каких-то сугубо личных дел. "Ким, тут это..." - было подаёт голос Гарри, но лейтенант, по своему скромному обыкновению, только качает головой. Читать как: не-а. Даже не проси. Я не буду встревать в ваши странные межличностные перепалки. Разбирайтесь сами. Ты лишь втягиваешь носом воздух, увлечённо занюхивая свои собственные усы. Ужас, как же неловко. Проходит ещё несколько пытливых мгновений. Вы оба всё ещё время от времени глядите друг на друга. И ещё. Пока второй смущённый кашель Кима не возвращает эту незамысловатую игру в гляделки на землю. "У меня там отчёты. Много отчётов. Включая ваши, сателлит-офицер Викмар. Мы, если что, чуть позже разберём, что и как, так?" - ты энергично киваешь на его внимательный взгляд. Благослови Долорес Дей лейтенанта Кима Кицураги за чувство такта. "У меня совершенно нет намерений встревать в ваш.. Как бы это назвать.. "срач". Удачи." - ...Благослови Долорес Дей лейтенанта Кима Кицураги за острую прямолинейность. Топ, топ, щёлк, лязг - и Кима только и видели за дверьми архива. Хорошо. Вот теперь потасовка двух дворовых котов выходит на более высокий уровень. Локальный. Честер, сверкая в утреннем свете рыжими патлами, с любопытством выглядывает из-за своей стойки. "Привет. Как ты?" - совершенно буднично начинает Гарри. И все его мысленные игры были растрачены на что-то такое? Ладно. "Хуёво." - ладно, ты тоже не особо много думал. "Почему?" Вот он, твой звёздный час! Скажи что-то очень типичное. В стиле дуэта Викмар-Дюбуа. "Я как увидел твою рожу, мне сразу поплохело, умник." - цедишь ты сквозь сжатые зубы. Можно было бы и покрасочнее. Сойдёт. Гарри слегка хмурится. Ты глядишь на его цветастую рубашку и замечаешь парочку едва ли заметных коричневатых пятнышек. Кровь. Твоя. Он всё ещё не умеет нормально отстирывать вещи. Бомжара. Гарри всё ещё хмурится. Где-то вдалеке слышно одинокое жужжание сонной утренней мухи. Наконец, он воинственно поднимает палец вверх, готовясь что-то сказать. "Во-первых: пошёл нахуй, я твою жизнь спас." - ого. Какой-то червяк из его мозговой потасовки явно подсобил ему ответить на колкость колкостью. Играет по твоим правилам. Он поднимает второй палец - "Во-вторых, пошли покурим." Аналог лютого мужицкого "Выйдем, поговорим?". Попытка разрядить обстановку? А ещё уловка, подобная тому, как вы с одноклассником отпрашиваетесь со школьного двора в ларёк, а потом благополучно сбегаете с уроков. Ты чувствуешь, к чему всё ведёт. И по тому, как снова высунувшийся из будки Жюль провожает вас скептичным взглядом, ты складываешь два и два. Сейчас конец недели. Дело закрыто (хотя ты всё ещё понятия не имеешь, как всё закончилось - надо бы расспросить потом), а все, кто тут остался, либо дозаполняют отчёты, либо плюют в потолок. Тот самый медленный день, которые ты ненавидишь. Пидье наверняка наплетёт что-нибудь капитану про то, что "Викмару нужно время на реабилитацию". Или вообще задержит отчёт и соврёт, что Викмар до сих пор в состоянии коматозного. Хотя вроде как по пути в отдел ты мельком где-то заметил капитана Прайса...? Жюль - гений, он придумает что-нибудь про то, что это не ты, а призрак прошлого. Или что-то вроде того. Понятия не имею, короче, не твоя забота. Так что, если вы свалите, никто и ухом не поведёт. Гарри будто бы читает твои мысли. Тебя всегда это бесило - каким бы пропащим олухом он ни был, он постоянно ведёт себя так, будто лучше знает. Всё абсолютно. Ну, просто знает. Какая-то птичка опять ему напела, что вероятность успеха вашего блестящего побега будет крайне высока. "Жюююль, ну мы это... Ничего, если мы свалим? Ну, за десять часов до окончания смены? У нас тут вот-" - он тыкает тебя в плечо и ты сердито шипишь в ответ, - "Раненый солдат. Дама в глубокой печали. Нам срочно надо уйти курить, а потом просто уйти. Курить. И ещё что-нибудь делать. Я ещё не придумал." Ради всех светочей в этом мире, встрянь, пока он не успел сказать что-то более экстраординарно-поехавшее. Пожалуйста. "В общем, блять, мы уходим. Напиши в отчёте, что я всё. Того." - ты корчишь невероятно великомученическое лицо умирающего. Окей, и чем ты лучше твоего ненормального напарника? Проехали. "Адье." Жюль тяжело вздыхает, поднимая в воздух целую процессию пылинок. Как же вы меня заебали своими отгулами, и отчитываюсь за вас всех постоянно я, - несложно перевести этот вздох. Как отец, отработавший три командировки подряд и возвращающийся домой к неблагодарным детям. Только вот "заебали" Жюль бы не сказал, не оскверняй его доброе имя. Что-то помягче. Достали. Умотали. Но заебали, конечно, все еще ближе к действительности. Тем не менее, его добро на план-побег вы получили. Осталось только собрать манатки и готовиться выслушивать ебанутые бредни Гарри по дороге из участка. __________ Пока вы здоровались и прощались со всеми обитателями 41-го, солнце уже успело подняться над облупившимися серенькими домами Джемрока. Первое, что ты заметил, стоило вам только выскочить на улицу - это то, что от той жуткой снежной бури недельной давности не осталось и следа. Все снежные валуны превратились в нечто большее, чем в поникшие унылые кляксы тут и там. Вся эта величественная белая лавина стала горючей смесью из оттаявшей грязи и пробивающихся травяных ростков. Вот тебе и погода Ревашоля: вчера весь город сковывает холодом, сегодня вновь тепло и свежо. Буйный и переменчивый апрель. Душный апрельский воздух забивает тебе лёгкие и вселяет в твои альвеолы намёки на трепещущую ясность сознания. Всяко лучше, чем лежать на промёрзлой земле и хватать ртом воздух, подобно выброшенной на берег рыбе. К слову о сомах. "А помнишь, как всё было в снегу? А всё, ледяной злодей почил!" - Гарри в доказательство своих слов зачёрпывает носком его начищенных туфлей и взметает вверх шматок тающего снега . Затем он, словно пятилетний ребёнок, задорно вскидывает руки вверх, будто собирается схватить что-то, что свалится прямо с сизого неба на его плешивую голову. Ты надеешься, что свалившимся счастьем будет его скоропостижная смерть от пьянки. "Ревашольская благодать! Птицы поют, солнышко светит! Ну не красота ли? Ради такого можно и пожить!" Ты неопределённо хмыкаешь, глядя себе под ноги, чтобы не наступить в расползающееся по тротуару грязевое пятно. "Ого, ха-ха-ха, как я рад. Как здорово." - совершенно монотонно вторишь напарнику ты. Щуриться от солнца в зените - последнее, чем сейчас хотелось бы заниматься. "Так мы это. Куда идём-то?" - в следующее же мгновение твои глаза сужаются в совсем уж тоненькие щёлочки. "Если ты хочешь проводить меня до дома, сообщаю: моё сердце занято." Гарри трагично хватается рукой за то место, где у всех здоровых людей сердце. У него там скорее спиртовой насос. "Не может быть.. На кого ты меня променял?" "Да так," - в голосе против твоей воли слышатся нотки ребячьего озорства. "Вместо того, чтобы по вечерам выхаживать твою пьяную жопу, я решил начать стоять на балконе и три часа подряд всматриваться в закат. Очень терапевтически, тебе стоит попробовать. Авось перестанешь шароёбить." Уютное, почти приятное настроение лёгенькой беседы немного оседает. Ты чувствуешь в напарнике снова это гнетущее, тянущее веретено. Чувство вины. Гарри слегка поникает, почёсывая косматую бороду. Что-то взвешивает про себя, как всегда. Затем, его глаза озаряются каким-то внутренне принятым решением, и он поворачивается к тебе. "А если мы дойдём не до тебя, а до меня? До меня ближе." - прежде чем к твоему горлу успевает подкатить тошнотворный комок при воспоминаниях о засранной хате Дюбуа, тот торопливо продолжает, "Ким мне недавно убраться помогал. Он просто заглядывал ко мне на днях, сказал - негоже это, чтобы у копа с беспорядком в голове был ещё и беспорядок дома. Говорит, нужно хоть какое-то уравнивание дел." - ты повержено поднимаешь руки вверх. Ладно, ладно, всё понял. К тебе так к тебе. Он просто пытается как-то загладить ваш невысказанный раздор длиною в шесть лет. А ещё явно старается меньше проёбываться. Многого стоит. Хотя бы за старания ему можно налепить на мундир золочёную звёздочку. Пока только картонную. "Ладно, говно ходячее," - протягиваешь ты. "Пошли." ___________ Квартирка Гарри по ощущениям нисколько не изменилась с последнего момента твоего пребывания здесь - духота, теснота. Только теперь терпкий кисловатый запах не витает в воздухе. Пахнет даже чем-то приятным. Апельсины? Какой-то дешёвый освежитель воздуха? А вот всякого мусора вроде тех же разбросанных бутылок от дешманского пойла и пустых пакетов поубавилось. Остатков залежавшейся еды ты тоже нигде не видишь. "Вы реально прибрались." - а ты реально удивлён. Гарри энергично кивает, одним махом скидывая свои запачканные туфли на плиточный пол. "Это что же, у нас будет братанская дружеская без-всякой-хуйни ночёвочка?" - ты обречённо вздыхаешь, зная ответ на твою следующую реплику. "Как в старые добрые?" "А мы так уже делали?" - ага. Вот оно. - "Я вроде что-то вспомнил, когда поднял одну из упавших бутылок и использовал концептуализацию, и вроде там даже был ты. Ну," - он указывает в сторону кухни, - "Вон там. Когда-то давно." Опять его эти бредни про концептуализации и силы воли. Допустим. "Я вон там был целых две ночи подряд перед тем, как мы собрались ехать в Мартинез, скотобаза." Потому что нажрался в стельку и нёс какой-то бред про свою бывшую, а потом лёг на пол и сказал, что умираешь в глубоком одиночестве и у тебя никого на этом свете нет, пока ты пытался за ногу оттащить его до ванной. И, конечно же, об этом помнишь только ты. Гарри останавливается на целую секунду в коридорном проходе. Потом чешет затылок, коротко фыркает и как ни в чём не бывало продолжает свою артистичную тираду. "Пошли-пошли! Ты, наверное, уже забыл, как тут у меня всё устроено." Нет, это ты забыл. "Тут просто охуенно! Особенно, если не кидать пивные бутылки на пол. Меня Ким научил." Красота какая. Важное умение. Вы всё ещё оба делаете вид, как будто бы завалились в его квартиру просто так. Как будто у вас не будет серьёзного, драматичного, возможно, даже самую капельку сентиментального разговора. Про перестрелки, дырки в памяти, дырки в руках и смертельные пьянки. Ах. Ещё про то, что Гарри старается быть не мудаком. Вот это вот самый гвоздь программы. Пока что вы неуклюже протискиваетесь на крошечную кухню, и Гарри автоматом ставит полный чайник на газ. Вы оба молчите, слушая, как чайник заходится в весёленьком посвистывании. Твой напарник делает тяжёлый, глубокий вдох. Ты заметно напрягаешься. Ну, начинается. "В общееееем..." - он не поворачивает головы, но, сидя за его замызганным сероватым столом, ты видишь со своего угла зрения, как черты его лица напрягаются, собираясь с мыслями. "Хуёво это как-то всё." "Хуёво." - киваешь ты. "А рука твоя как?" "Жить будет." "А ты сам как?" "Нормально." Вы снова замолкаете. Какой преисполненный глубокомыслием разговор. "Так мы курить-то пойдём?" Ты вскидываешь брови, облокачиваясь на локтях чуть вперёд в усиленном изучении мелких соринок на поверхности стола. "Только не ваши эти ебучие "Астры." Когда я их курю, у меня душа из тела выходит. И тело из души." "А у меня это..." - он довольно постукивает по нагрудному карману рубашки, - "Я наделал лютых самокруток. Специально для такого случая." Для такого случая, как твоё возвращение? Как мило. Ты кивком наклоняешься ближе к столу, прежде чем встать. Твоё затенённое в полумраке перегоревшей лампочки лицо украдкой прячет мимолётную улыбку. "Идём уже, горе." Хорошо, вот теперь готовься! Сейчас будет ответственно маскулинный и без соплей разговор. Без соплей, говорю. Всё серьёзно. Вы разберётесь, как настоящие мужики. Без кулаков, мысленно подмечаешь про себя ты. Настоящие мужчины иногда даже не пиздятся. Вы, шаркая босыми ногами, выходите на забетонированный балкончик, укромно запрятанный между соседними, абсолютно такими же серенькими братьями-балконами. Абсолютно одинаковые и абсолютно ничем не примечательные. Этот - не исключение. Тёплый восточный ветер задувает тебе под рубашку, а руки настукивают по железной балке карниза какую-то незамысловатую мелодию. Гарри протягивает тебе крошечный вытянутый свёрток, нехитро скрученный из обрывка желтоватой газетёнки. "Я называю это творение Мучос табаччос. Дохуя табака, запихнутое жирной сосиской в минимальное количество бумаги. Тяга лучше дымоходной трубы." Ты едва ли сдерживаешь ехидный смешок, чтобы не выронить самокрутку из зубов. "Я хуже имени в жизни не слышал." "А я слышал!" - он явно ликует. Не отдавай ему этой победы. "Мама твоя?" "Хуже. Жан Викмар." "Блять, иди ты нахуй." Гарри хихикает, отворачиваясь от ветра, чтобы зажечь сигарету. "А у тебя на рубашке говно." - он в изумлении поднимает взгляд на тебя. Ты молча тыкаешь ему на багровые пятна прямо у него под воротником. "О! Это твоё. Сам виноват." Начинается. "Вот оно что. То есть это я виноват, что ты не умеешь нормально стирать рубашки? В свои лошадиные сорок четыре?" "Нет! Это ты виноват, что словил пулю!" - он самодовольно вскидывает подбородок, но в его глазах плещется беспокойство. О, вы прекрасно знаете, к чему этот разговор ведёт. Голос его опасно снижается, и ты с готовностью набираешь в грудь побольше воздуха. "И это я виноват, что..." Ооо, нет, нет-нет-нет! С места в карьер! Сразу к соплям! Останови это безумие. "...Что был в целых пяти метрах от меня, когда это произошло? Ну да. Чего ты сразу не понял, что стреляют из какой-то залупы на третьем этаже? Действительно. Лучше бы это был ты." - вместе с сигаретным дымом с твоих губ срывается твой обыденный густой сарказм, но Гарри это явно не устраивает. Он смотрит с вашего четвёртого этажа вниз, на залитые солнечным заревом суетливые улицы. "Может быть, лучше бы это был я." - тебе ещё никогда в жизни не хотелось так смачно ему врезать. И он городит такие вещи на трезвую голову? "Ну, ты уже и так получил сполна." - ты косишься на его ногу, которую он до сих пор, по скупой привычке, подтягивает ближе к второй. "А тут... Мы, получается, квиты." Гарри делает резкую затяжку и внимательно смотрит на тебя. "Всмысле?" "Я тащу твою тушу - ты тащишь мою, всё честно." - жестом ты машешь в сторону его поджатой левой ноги. "В кои-то веки." Он понимает, о чём ты. Жаль, что ваш союз стал обоюдным такой ценой. Жаль, что на это ушло шесть лет, бесчисленное количество запоев и одна полная потеря памяти. Гарри тяжело вздыхает и чуть не закашливается. "Мне так..." - снова! Ужасно, только не этот тон! "Я знаю, знаю." - ты просто чувствуешь, что если услышишь от него первое в жизни искреннее извинение, тебе нужно будет вызывать неотложку. Вы не должны так стоять на его балконе и мирно беседовать. Как сказал бы Гарри, это "не в его стиле". Не в его стиле и издавать угрюмо-печальное хмыканье, стряхивая пепел со стремительно тлеющей на ветру самокрутки. "Когда..." - всё-таки продолжаешь ты. Это перетекает в полномасштабный разбор того вечера. Была не была. - "Когда ты ко мне подлетел, твоя рожа то и дело маячила у меня перед носом." И я видел, как ты за меня волновался. Впервые за чёрт-знает-сколько лет. - "Мне хватило твоих драматичных воплей." Прости, что думал, что навсегда потерял тебя в Мартинезе. "И..." Спасибо. "Спасибо." Вы оба словно вновь посреди снежного вихря, дезориентированные, продирающиеся сквозь стену ледяного ветра. Есть только ты, он, и кричащая, туманящая неизвестность впереди. Снег всё-таки растаял. Ты поверил - в него, в себя, в то, что он вспомнит. Гарри выдыхает дым через нос, и в уголках его глаз собираются смеющиеся морщинки. "Так ведь уже было, да?" - было. Когда-то в самом начале вашего напарничества, когда ты, зелёный и со свежим бритым лицом, только-только перевёлся в отдел. - "Мы стояли, курили и рассуждали о жизни." Твоя самокрутка успела стлеть только наполовину. Мучос табаччос и правда долго держали тягу. "Угу." - ухмыляешься ты. "А ещё ты был трезвый." - игривый толчок в плечо. "История повторяется." Твой напарник неспеша стряхивает пепел с сигареты и поднимает голову, разглядывая охристые силуэты домов вдали. "Главное, чтобы рифмоваться не стала." Ты резко фыркаешь. "Насчёт?" "Насчёт пьянки. Я целый месяц в завязке, представляешь?" - он щёлкает себя по открытой части шеи. "Красота! Верх человеческих возможностей!" И правда. Ещё месяц назад казалось, если сделать публичный сбор подписей по всему Ревашолю с кричащим заголовком "Выйдет ли Дюбуа из запоя?", все голоса будут "против". Ты лишь одобрительно улыбаешься, и впервые за долгое время в груди поселяется какое-то щемящее спокойствие. "Ну вот я бы сейчас от пива не отказался." Гарри по-актёрски закатывает глаза. "Какое искушение. Ты меня не проведёшь!" - он воинственно тыкает себя пальцем в грудь. - "Я прокачал силу воли! Теперь от одного запаха спирта я валюсь в обморок." Ты комично сводишь брови к переносице. "А вот и нет." "А вот и да!" "...Нет." "Иди нахуй, Викмар!" Он кидает в тебя сморщенный бычок, и ты в воинственном вопле хватаешься за больное плечо. "Пиздить раненого! Как же низко ты пал." - твой развеселившийся тон полностью срывается на смех. Ты пуляешь в него бычком в ответ - и что-то в весеннем ветре и правда смещается. Вы оба будто снова чуть помоложе и чуть поздоровее. Может, более живые, чем когда-либо. Лейтенант дважды-ефрейтор и сателлит-офицер. Напарники. Братья.