Спутник

Пахнет кровью. ... Вот и всё, офицер. Приплыли. Больше ничего не будет. Ни-ко-гда. Теперь ты один. Даже не так - ты просто не существуешь. Мир собирается в густые капли чернильного... чего-то. Кап-кап-кап. Вязкий, вздувающийся омерзительными пузырями чернильный мазут. Приглушённый звон. Громкий, протяжный, заунывный вой. Душащая чернота. Груз последствий, груз беспечности, груз двести. Всё становится до невозможного бесполезным - всё абсолютно. Бешеным воем шершней в голове роются ядовито-оторопелые вопросы - зачем? Где я? Почему? Что будет? За что? ... Ты знаешь, за что. Поймай одного такого шершня за ворсистую лапку. Можешь даже не спрашивать, почему он здесь. Ты прекрасно знаешь. Раздави шершня в руке - и захлебнись в его яде. Как и всегда. Давай, захлебнись. Втягивай отраву сквозь сжатые зубы. Для тебя не впервой. Давись, кашляй. Кашляй, пока не захочется выплюнуть прожжённые лёгкие. Пока твоя клокочущая глотка не застынет в нерешительной попытке сделать осторожный вдох. И ещё вдох. И ещё. Вот так, сторонний тембр вторит твоим мыслям, пытающимся разгладить обстановку . Неспеша, ещё немного. Чёрный дым, клубящийся в голове, потихоньку оседает. Не рассеивается, но видимость улучшается. Сквозь восковую глушь своего застывшего тела ты чувствуешь холодные руки, отчаянно старающиеся придать форму, собирающие воедино, по кусочкам. Убирающие твои растрёпанные волосы со лба, чтобы что-то мокрое и холодное соприкоснулось с ним. Тряпка? Фу, мерзость. Хотя, это даже приятно. В каком-то роде. Должно быть. Без неё было так душно.Так нехарактерно удушающе. Сквозь щёлочки порхающих ресниц ты видишь два сокрытых в темени силуэта. Кто это? Ты их точно знаешь. Утешающая твою внутреннюю бурю слабость не даёт тебе увидеть больше. Но тебе надо знать. Твоя рука в судорожном порыве хватается за ткань под собой, - и сразу же оказывается накрыта шершавой ладонью. Ладонь бережно сжимает твою, и кажется, что именно от неё исходит успокаивающий, прибивающий обратно к земле шёпот. Гарри...? Гарри. Ты пытаешься проронить хоть слово, но владелец шершавой руки шикает на тебя, примирительно стискивая твои пальцы снова. Наверное, так и надо. Может, с шершавой рукой и мокрой тряпкой за компанию странно свободно предаваться забвению. А похоже на то, что у тебя есть выбор? Вот именно. Так что спи. И всё пройдёт - даже если ты не хочешь, чтобы проходило. Ничего страшного. И даже если всё, что за эту странную ночь ты услышишь - это сосредоточенное кряхтение, беспокойные пререкания и шорох ткани - то всё равно это ничего не изменит. Не изменит тот факт, что кроме одной знакомой фигуры с тобой сидит ещё и Гарри. Гарри блядский Дюбуа. Хочется выругаться и покурить. И скинуться с моста. Может быть, ещё ему врезать. Хотя, с тех пор, как вы распрощались со снежной бурей и пороховым дымом, желание впечатать морду великого ефрейтора в мостовую угасает с каждым твоим рваным вдохом. Странно, да? И где твоя хвалёная ненависть к нему, которую ты напыщенно выставлял напоказ всему участку? Ей тут больше нет места. Нечеловеческий алкаш совершил человеческий поступок, вы только посмотрите! И совершенно по-человечески сидит рядом с твоей койкой чёрт знает сколько времени. Хотя мог ведь вернуться в свою плесневую тесную квартирку, зарыться там в проссанные одеяла и опрокинуть в себя пару бутылок пива. Не ушёл ведь. Завтра точно уйдёт. Всегда уходит. Только вот завтра ты снова, на жалкие секунды хватаясь за нить странствующего бодрствования, почувствуешь его присутствие. И услышишь ещё больше тихой ругани между ним и Готтлибом (кажется, судя по доносящемуся из другого угла беззлобному ворчанию). Увидишь на уровне своих глаз проблески выкройки на пальто Жюдит, которое она нервно то и дело стискивает в руках. Почувствуешь в воздухе стерильно-чистый запах спирта и, кажется, друамина. Вновь позволишь уставшим глазам закрыться, утягивая себя в беспокойную вереницу снов. Ты их не вспомнишь. Да и какая разница? Но потом ты снова почувствуешь где-то рядом присутствие шершавых ладоней. И щекочащих спадающих на твою щёку жидких прядей волос. "Ничего, ничего." - в этот раз ты сможешь разобрать отдельные фразы, соскальзывающие и отбивающиеся от глухих выбеленных стен. - "Готтлиб сказал..." - оп! Вместе с волной боли звуки решат нахлынуть оглушающим звоном, и через заложенные уши едва ли что-то можно будет расслышать. Выныриваем - и что же там? - "...Так что это ещё ничего." Вот именно, блять, что ничего. Ты нихуя не услышал. Ну и ладно. Не очень-то и надо было. ...Тут всё дело в интонации. Во внимательной, бархатисто-осторожной. Он снова говорит с тобой, как с ребёнком. Как в день, когда тебя пристрелили. Ты ненавидишь, когда к тебе относятся снисходительно. Особенно, если это ебучий Дюбуа. Но по непонятной причине... Это даже приятно. Сейчас приятно, что будет потом, хуй знает. Чувствовать присутствие лучшего копа Джемрока и худшего человека во всём мире вселяет в твою трепещущую грудную клетку щемящее спокойствие. Щемящее - потому что от таких резких смен настроения ты скоро сойдёшь с ума. Просто привыкнуть к чему-то плохому. Повторяющемуся и предсказуемому. А это что? Трепыхающееся спиртовое сердце изменяет своему прошибленному хозяину с великодушием? Когда ты уже уйдёшь? Скажи, когда уйдёшь. Чтобы знать, когда снова вскочить и броситься грудью на амбразуру. И ощутить собственную значимость - в последний раз. И исчезнуть. Навечно. Подобно угасающей звезде, разразиться взрывом - и разом потухнуть. Замёрзнуть. Ничего после себя не оставить. И всё же, ты не можешь дать кому-то ещё почувствовать себя нужным. Иначе - что тогда будет? Так нельзя. Не стоит поддаваться холоду шершавых ладоней, когда одна из них опускается на твой лоб и проверяет температуру, а вторая легонько придерживает твоё плечо, пока побагровевшие бинты сменяются чистыми. Но очень хочется поддаться. Но нельзя. Нельзя, говорят! Хватит. Ты едва ли вспомнишь хоть малейшую секунду из всех неясных дней и ночей, проведённых здесь. Спутаешь неврастенические сны раненого с его прикосновением холодных пальцев к твоим. Так когда же он уйдёт?