Шелк

      Эда уже связывали веревкой. Как заключенного, жесткой от соли веревкой, врезающейся в его запястья или привязывающей руки к лодыжкам, привязывающей его к прогнившим деревянным решеткам двери склада или к ржавым железным решеткам брига. Как любовника, тогда волокна грубо соприкасались с его кожей, дразнили его соски, терлись о головку его члена, пока он не шипел, пока он не вздрагивал. А затем, поскольку он вздрагивал, ему приходилось сопротивляться: скрежет зубов, его лоб врезается в Джека, вкус крови во рту.       Все по-другому. Стид другой       Стид целует чувствительный изгиб шеи Эда еще до того, как пытается снять с него одежду. Каждое прикосновение мягкое: его губы теплые, язык горячий, влажный и нежный. Он не кусается; в лучшем случае он покусывает, никогда не причиняя боли, но достаточно, чтобы раздразнить нервы Эда и зажечь его, чтобы дать дополнительное удовольствие. Его ладони скользят по узкой полоске кожи, видимой под рубашкой Эда, и у него нет ни мозолей, ни шероховатостей, которыми можно было бы зацепиться.       Он проводит пальцами по телу Эда, каждое прикосновение ткани дразнит его все сильнее, каждое движение медленное и теплое. Его губы повсюду: нижняя часть живота Эда, дергающаяся от почти щекочущих поцелуев. Голые руки Эда, язык Стида, скользящий по его татуировкам. Ребра Эда, его грудь, все шрамы, которые он получил за жизнь, некоторые из них были такими старыми, что он не думал, что кто-то еще может их увидеть. Но Стид все равно каким-то образом их находил и целовал каждый.       После он идет ниже. Чувствительная кожа в том месте, где бедра Эда изгибаются внутрь. Основание его затвердевшего члена, мягкая и шелковистая кожа над яйцами. Он вытягивается не думая, его ноги разведены, руки ищут что-то, за что можно ухватиться. Он нащупывает изголовье кровати Стида и крепко цепляется за него.       — Ну вот, — так же нежно шепчет Стид. Его рука лежит на животе Эда, твердо и успокаивающе, поглаживая его бедро, когда он отстраняется. — Погоди, — выдыхает он.       Он уходит. Эд лежит один, беззащитный и уязвимый, его кожу покалывает теплом. Член прижимается к животу, предэякулят размазывается по коже и вытекает из него горячими всплесками, которые каждый раз заставляют его бедра напрягаться. Он прикрывает глаза, слышит собственный стон — хриплый звук, походящий на хныканье.       А затем Стид возвращается и его ладонь несильно надавливает на прикрытые глаза Эда.       — Держи их закрытыми, — тихо говорит он, и Эд кивает. Шелк шелестит по нижней челюсти. Шелковый шарф плоско прижимается к руке Стида, нежно касаясь горла Тича, и шелк такой прохладный, такой гладкий, что проскальзывает. Стид проводит ею от запястий к плечам, и это прикосновение такое мягкое и воздушное, что Эда потряхивет, он скулит и дергается на матрасе, раздвигая ноги. Шелк скользит дальше с шепчущим прикосновением к его соскам, в этом нет ничего похожего на грубое удовольствие с болью от веревки. Вниз по животу, по ребрам, покрывая шрамы. Вниз по его бедрам, так близко к его члену, по его яйцам и вниз по внутренним сторонам ног. Стид осторожный, медленный; он взмахивает шарфом под каждым из колен Эда, дразня его прикосновениями вниз по икрам, проходя каждую чувствительную точку на теле.       Затем, с нежной заботой отца, завязывающего шнурки на ботинках своего ребенка, Стид берет шелковый шарф и завязывает его вокруг запястий Эда, крепко привязывая их к кровати.        — Теперь можешь открыть глаза, — говорит Стид.       Эд открывает. Смаргивает темноту, прислоняет подбородок к груди и видит, что Стид сидит на нем все еще полностью одетый. В руках он держит красный шелковый платок Эда. Он улыбается.       Когда он оборачивает этот платок вокруг члена Тича, когда он крутит шелк по головке — все, что Эд может сделать, это выгнуть спину и заскулить.