Innsbruck

(Duvet- Nicolas Paschburg) Элеонор и Гилберт шли по залитым закатным солнцем улицам к самому большому домику на центральной улице. Он был недавно заброшен, но в целом был в хорошем состоянии. Там некогда жила одна зажиточная семья. — Сколько человек во взводе? — Тридцать. — Маловато. — Мы попали в тяжёлое сражение, многих убили. В этот момент они подошли к точке назначения. Гилберт окликнул несколько солдат. — Собирайтесь на построение. — Да, старший рядовой! Элеонор медленно развернулась и посмотрела на Гилберта в упор. — Старший рядовой, значит… А мне говорил, что ты мобилизованный. Он повёл бровями и улыбнулся. — Я действительно мобилизованный. Нашего старшего рядового убили в прошлом сражении, так же, как и половину взвода, так что теперь эту должность занимаю я. Так решило командование. — Хмм… Ладно. Поверю. Немец рассмеялся и пролепетал: — Ах, верь мне, милая Элеонор! Больше тебе здесь верить некому. — Что правда, то правда, — печально выдохнула девушка и тут же улыбнулась. — Не будем о грустном. Хочу посмотреть на построение. Мне можно? — Можно, ты теперь часть взвода. — Мне тоже нужно строиться? — Нет, тебе не нужно. Просто стой рядом со мной. Гилберт развернулся и крикнул куда-то в сторону дома, откуда уже выходили усталые военные. — Взвод! Солдаты ускорились и быстро выстроились в линию. Гилберт посмотрел на Элеонор с улыбкой. — В нашем взводе новый солдат! По ряду солдат пробежался смешок. Гилберт тоже слегка рассмеялся. — Отставить, — ласково смеясь, сказал он. — Это Элеонор, для командования она будет обычной пленной, но для нас она будет товарищем и помощником, да, Инсбрук? Элеонор улыбнулась и оглядела взвод, который изучал ее с недоверием. — Обязуюсь делать все во благо немецкой армии! Она не знала, насколько правильными были ее слова, но эта фраза явно вселила в солдат долю доверия к ней. — Доложить о том, как ведётся подготовка! Из четкой линии выступил высокий стройный солдат, который, казалось, был ровесником юной Элеонор. — Старший рядовой фон Геллер, командование сообщило, что Брест взят, первый взвод движется к нам. Будем ожидать дальнейших приказаний командования. — Понял. Что с жильем? — Дом свободен, мы все очистили, можно остановиться там. — Пленные? — Пленных не брали, старший рядовой. — Принято. Отдыхайте, предположительно первый взвод придёт только к завтрашнему утру. — Есть! Гилберт вышел из роли строгого командира и расслаблено посмотрел на Элеонор. — Пойдём, выберем мне красивые хоромы? В глазах девушки блеснул огонёк. — Конечно! Он галантно пропустил девушку вперёд, обводя взглядом дом, в котором им предстояло жить ближайшие пару дней. Жилище было убрано просто, но со вкусом. По видимому, здание некогда принадлежало какому-нибудь богатому помещику. Гилберт с Элеонор поднялись на второй этаж, где прямо за парадной лестницей красовался кабинет того самого помещика. Он кивнул, указывая на комнату. — Эта? — Давай посмотрим. Девушка слегка толкнула дверь. Та со скрипом отворилась, открывая взору слегка запылённый, но очень богато обставленный кабинет дворянина. — Да-а…. — протянул Гилберт, оглядывая комнату. — Убраться бы здесь по-хорошему. А так чудная. (Inventing Light — Jef Martens) Элеонор завороженно рассматривала картину на стене. — А я где буду спать? — А ты будешь спать со мной. — Почему? — Потому, что нельзя тебя пока с ними оставлять. Они ещё не видят в тебе равного, друга, а только женщину и бесконечный объект возжелания. Там каждый рядовой только и ждёт момента, чтобы тебя натянуть. — А ты? — А я импотент. Брови Элеонор взлетели вверх. Она отвела взгляд, а потом саркастически заметила: — Полагаю, мне не стоит верить такому утверждению? — Статистика доказывает, что люди не верят в то, во что им просто не хочется верить. — хладнокровно заметил Гилберт, и, одарив девушку загадочной улыбкой, удалился, оставляя ее наедине со своими мыслями. Не веря в услышанное, Элеонор все ещё стояла, тупо пялясь на картину. На стене висело полотно Карла Хепфера: на летней террасе в саду молодой мужчина нежно обнимает девушку, которая, положив голову ему на плечо, о чем-то томно размышляет. Элеонор встала, пытаясь повторить ее позу. Такая же картина висела у неё дома в Инсбруке, на стене в главной зале. Это было ее любимое полотно из всех, что были у родителей. Только сейчас девушка задалась вопросом, что делает полотно немецкого художника на стене в доме русского дворянина? И почему эта картина непременно висит в кабинете? Что-то здесь не вяжется. Для каких целей этот кабинет?…. Элеонор взялась за тряпку и принялась вытирать пыль. Из щели в окне потянуло приятным тёплым ветерком. Оконные рамы со скрипом отворились, впуская в комнату свежий вечерний воздух, который пах жарким солнцем и нежными полевыми цветами. У помещика то, все-таки, весьма неплохой вкус, — подумала Элеонор. — Вон какое невероятное поле за соседним крестьянским домиком. Сзади незаметно подкрался Гилберт. Он откинул прядку ее волос и шепнул на ухо: — Смотри, что у меня есть… По открытым плечам Элеонор пробежали мурашки. Она развернулась и увидела в руках Гилберта небольшую бутылку коньяка. — Никогда не пробовала, — рассмеялась она. — Неужели? — спросил Гилберт, старательно пряча огонёк в глазах от представляющейся ему возможности проводить Элеонор в манящую страну пьянства и распутности. — Правда. У меня были строгие и правильные родители, они запрещали мне пить что-либо крепче шампанского. — Ну, Инсбрук… Начинать никогда не поздно. Ее рыжие кудри раздувал легкий ветер, а веснушки на румяных щеках блестели в последних лучах закатного солнца. На губах растягивалась ехидная улыбка. Она немного медлила с решением, наивно ища ответ в холодных и манящих глазах Гилберта. — Да, я думаю, самое время начать, — рассмеялась она. (Sonntags allien — Lale Andersen) Терпкая жидкость медленно наполняла красивые рюмки из парадного сервиса дворянской семьи. Золотые глаза Элеонор внимательно следили за каждым элегантным движением рук Гилберта. Плавно покачивая бёдрами, девушка двигалась в сторону шкафа у дальней стены, где лежали свечи. Гилберт любовался ею, уже, похоже, даже этого не скрывая. Каждое движение изящных рук, каждый взгляд из-под длинных ресниц, каждая улыбка — все в ней казалось ему чем-то невероятно необыкновенным. Элеонор чиркнула спичкой, зажигая каждую из свечей поочерёдно и ставя их на большой дубовый стол. Гилберт сидел в массивном изысканном кресле, ожидая, когда леди присоединиться к нему, чтобы разделить с ним напиток. Элеонор присела на край стола рядом с ним, жеманно закинув ногу на ногу. — Можешь разделить со мной эту прекрасную рюмку коньяка, а можешь…. и свою недолгосрочную, но оттого не менее ценную жизнь. — цитировал Гилберт, поднимая рюмку, как тост. — Мммм, — закусила губу Элеонор. — Не люблю выбирать, поэтому и первое, — их рюмки с легким звяканьем соприкоснулись, — и второе. Гилберт слегка отхлебнул коньяка, чтобы ощутить всю палитру изысканного вкуса. Элеонор сделала внушительный глоток, даже не поморщившись. — Инсбрук, это что такое? — выпучил глаза немец. — Могла бы хоть поперхнуться для приличия. — Ой! — щеки девушки мгновенно покрылись румянцем. — Прошу прошения, старший рядовой фон Геллер! Сейчас исправлюсь! Элеонор мгновенно сделала второй глоток и притворно закашлялась. А потом расхохоталась и закашлялась уже по-настоящему. Гилберт не устоял и тоже засмеялся. — Так-то лучше. Он обновил напиток. — Дубль два? — загадочно улыбаясь сказал немец. — Да! Элеонор взяла рюмку и аккуратно перекрестила их с Гилбертом руки в локте. — Русская традиция, — пояснила она. Он опешил от такого знания науки пития, но это только его раззадорило. Довольно улыбнувшись, он принял вызов, и оба одновременно осушили свои рюмки. К пятой рюмке Элеонор уже слушала увлекательные истории о том, как Гилберт учился держать винтовку, когда его призвали во время всеобщей мобилизации. Рассказчиком он был великолепным, так что можно было поклясться, что он звонкого смеха Элеонор несчастные солдаты на первом этаже не могли уснуть уже второй час. Им было все равно. Ни Элеонор, ни Гилберт не горели желанием прерывать прекрасный вечер. (The Shadow of Your Smile — Nancy Sinatra) В один момент Гилберт резко передвинул кресло так, чтобы Элеонор сидела прямо напротив него. Не прерывая зрительного контакта, девушка чуть подалась вперёд, вглядываясь в глаза немца, как при их первой встрече. Его руки плавно скользили вдоль ее щиколоток, лаская, но не позволяя лишнего. Лица в миллиметре друг от друга. Трезвая Элеонор никогда бы не решилась на подобную выходку. Но сейчас она потянулась к Гилберту непростительно близко, так, что их носы соприкоснулись. Ещё секунда, и он бы притянул ее к себе… — Эли… боже, что же я творю… Ты потом обязательно пожалеешь. — Брось, — прошептала она ему в губы. — завтра мы даже об этом не вспомним. Даже не знаю, когда бы трезвая я решилась на такое, так что позволь мне воспользоваться отсутствием морали в моей голове и, наконец… Она не успела договорить, когда горячие нежные губы Гилберта накрыли ее, утягивая в трепетный, но жаркий поцелуй. Пальцы Элеонор с нежностью пробежались по его шее, запутались в волосах на затылке, вызывая у Гилберта абсолютно необъяснимые чувства, сопровождающиеся жаром и волнами мурашек. Весь контроль был в его руках — он знал, что сейчас нельзя позволять себе всего, чего бы хотелось. Но хотелось ужасно… Рука девушки плавно спустилась по напряженному торсу вниз, лаская через плотную ткань немецкой формы. В этот момент он оторвался от ее губ, медленно выдохнул, утыкаясь носом в шею Элеонор. — Нельзя, Эли, нельзя… Не сейчас. Мне не хочется, чтобы ты потом себя ненавидела за то, что не смогла сдержаться и не врезала мне хорошенько… В этот момент ладонь девушки, которая до этого нежно гладила его по щеке, слегка шлёпнула по ней в ответ на его слова. Гилберт рассмеялся. — Мы обязательно продолжим с этим, Инсбрук. — обнадежил он, выпуская девушку из своих объятий. Элеонор лениво, не теряя достоинства, опустилась на софу и похлопала рядом с собой. Гилберт усмехнулся. Она ехидно улыбнулась. — Обещала же спать с вами, старший рядовой. — Не поместимся. — Вы себе льстите. Свечи, окончательно растекшись по серебряному подносу, догорали, оставляя блики едва теплящегося огонька на темном дереве. Юная девушка спала на софе в объятиях светловолосого немца, а со стены за ними наблюдали влюблённые Карла Хепфера, размышляя о чем-то высоком. Близился рассвет.