Innsbruck

(Dear, Dolores — Dominique Charpentier) Немец замер в оцепенении. — Почему так чисто говоришь на немецком? — Я Австрийка, из Инсбрука. Меня забрали в плен, но потом выяснилось, что у меня здесь есть дальние родственники, и меня отдали к ним в семью. Он усмехнулся. — Инсбрук, значит… И каково это, жить в семье врагов? Нора мягко улыбнулась. — Они мне не враги, потому что не они бомбили Инсбрук и не они убили моих родителей. Хотя… дай им волю, наверное, и убили бы. Но, как видишь, их жизнь тоже конечна, — в этот момент она с улыбкой перевела взгляд на два бездыханных тела, лежащих на полу в весьма неестественных позах. Немец рассмеялся. — Меня зовут Гилберт фон Геллер, — протянул он руку. — Элеонор Грац, — она протянула свою в ответ, скрепляя их руки вместе. — Рада знакомству, Гилберт. — Взаимно. Их взгляды встретились, внимательные, изучающие. — Что теперь посоветуешь делать? — спросила ненавязчиво Элеонор, будто бы от этого вопроса не зависело ее дальнейшее существование. — Я заберу тебя в плен. — О Боже… Ладно, хорошо. Гилберт улыбнулся, глядя на ее легкое замешательство. — Не бойся, Инсбрук, никто тебя пытать не будет, я обещаю. Будешь заниматься документацией и пересылкой почты. — Вот и прозвищем обзавелась. Вообще меня удивляет, что ты мне так доверяешь. — Ещё не доверяю. Но предполагаю, что ты хорошо справишься с такой работой. — То есть, я могу не бояться не оправдать твоего доверия? — Можешь не бояться. Элеонор замялась, потом выпалила: — Чаю? Гилберт расхохотался. — Ох уж это русское гостеприимство. — Да, у них удивительные традиции. (Take a Look Around You — Kai Engel) Девушка вошла в кухню, поставила кипяток на печь во второй раз и принялась смешивать травы для чая в чайничке. — Сколько тебе лет? — вдруг поинтересовался Гилберт. Его тонкие пальцы отбивали по столу какой-то ненавязчивый мотив. — Семнадцать. А тебе? — Двадцать четыре. — Ты военный? — Нет, — усмехнулся он, — нас мобилизовали. До войны я был пианистом. — Ничего себе, — на лице Элеонор растянулась довольная улыбка, и хотя она стояла к Гилберту спиной, он чувствовал, как она улыбается. — Я учился в музыкальном училище, собирался стать композитором. — И станешь. Элеонор наконец развернулась с чайником в руках и подошла к столу. — А я смотрю, позитива у тебя хоть отнимай. Она рассмеялась. — Зачем же отнимать, я итак с тобой поделюсь. — И щедрости… Ну надо же, Инсбрук, ты настоящее сокровище. Его спокойный изучающий взгляд буквально прожигал в Элеонор дыры. Она упрямо взглянула ему в глаза. Каково это, тонуть в бесконечном серо-голубом омуте? Он как… Как пасмурное небо, которое бывает осенним ранним утром, когда солнце ещё прячется за тучами. А ее глаза были, как огненно-рыжие осенние листья, которые ещё гордо висели на ветках, наслаждаясь последними, самыми жгучими и терпкими лучами солнца. Противостояние огня и стали, льда и пламени. Элеонор вдруг, перегнувшись через стол, резко приблизилась к Гилберту, все ещё вглядываясь в глаза. Аккуратно, едва касаясь пальцами скулы, развернула его лицо к окошку, открывая свету его красивые черты. Немец слегка опешил, и в этот момент нечаянно обнажил для Элеонор всю хрупкость его многогранной души. «Музыкант, — подумала она, — чего ещё я ожидала?..» — Точно, серо-голубые. Как лазурит и пыльная голубая гортензия, — констатировала девушка. — Ты всем новым знакомым так в глаза вглядываешься? — ехидно спросил Гилберт. — Нет, только тебе. Они у тебя очень красивые, не смогла отказать себе в удовольствии полюбоваться ими поближе. Хотя, впрочем, если ты против… В этот момент она, будто потеряв интерес, убрала руку от лица мужчины и принялась разливать чай по чашкам. — Что ты, я….только за. Люблю внимание. — Смею предположить, что женским вниманием ты не обделён. — все еще не отрывая взгляд от чайника отчеканила Элеонор, словно это было самым очевидным фактом. (Balcony Hotel — Lambert) — Смею предположить, что это было утверждение, не подвергаемое сомнению? — вкрадчиво, с нежной улыбкой, ловя ее взгляд спросил Гилберт. Элеонор подняла глаза и посмотрела на него, уже не нападая, а наоборот слегка беззащитно. — Прости, это, наверное, было резко. Ее щеки покрылись румянцем. Гилберт улыбнулся тому, как она стушевалась при виде искреннего беззастенчивого интереса к мотиву ее слов. — Все хорошо, Элеонор. Уголки губ девушки слегка дрогнули в улыбке. Она протянула ему чашку и отвела взгляд к окну, откуда виднелось поле, залитое солнцем. Знакомое тёплое чувство подобралось к горлу, передавив голосовые связки. — Вы двигаетесь к Бресту? — Собирались. Но другие войска уже вошли туда, и нам сообщили выжидать. Мы будем стоять недалеко оттуда в качестве подкрепления. Насколько я знаю, штурм Бреста идёт пока тяжело. Элеонор усмехнулась. — Да, русские — очень упорный народ. — Взвод собирается через двадцать минут, так что времени у нас не так много. Собери немного нужных тебе вещей. — Поняла, — беспристрастно ответила Элеонор и плавно удалилась из кухни, элегантно лавируя между разбросанными по полу человеческими телами. Гилберт остался сидеть в одиночестве, наблюдая за тем, как колышутся колосья в поле. Ему было страшно. Страшно, что не оправдает ожидания взвода. Страшно полечь на поле боя, унося в землю свои невыполненные обязанности перед семьей, оставленной в Берлине. Похоже впервые он отвлекся от тяжелых мыслей, заговорив с юной Элеонор, которая, казалось, жила в своём отдельном мире, где не было страха, боли, слез… не было войны. Как бы ему хотелось заглянуть туда хотя бы глазочком, спрятаться там хотя бы на минутку… Но позволит ли она?..