Gelb ist die Farbe der Trennung

Мы скоро вернемся. Я знаю. Я верю. И время такое придет: Останутся грусть и разлука за дверью, А в дом только радость войдет. И как-нибудь вечером, вместе с тобою, К плечу прижимаясь плечом, Мы сядем и письма, как летопись боя, Как хронику чувств, перечтем…

      — Откуда это у В-вас? — Фридрих смотрел на семейный портрет, который они сделали на прошлые Рождественские праздники. Матушка сидела на простом деревянном табурете, ее седые волосы были забраны в привычный пучок, а он с братом Игнацом стоял позади. Маленькая черно-белая карточка с датой на обороте «26.12.1938». Края ее были небрежно замяты, и Фридрих расправлял их немного дрожащими пальцами, понимая, что эту фотографию из дома он не брал…       Фридриха вызвали перед отбоем, сообщив, что обер-лейтенант ждет его, причем немедленно. Поднимаясь по темным лестницам, слушая тихий стук о деревянный пол собственных сапог, которые создавали скрип, когда он наступал на некоторые доски. В штабе не было никого, словно специально всех отослали, чтобы те не присутствовали и не подслушали предстоящий разговор.       — Хочешь ли ты, солдат, сохранить жизнь своему брату? — Альберт неприятно улыбнулся, оголяя пожелтевшие от табака зубы и поправляя черный кожаный ремень, отстегивая кобуру с пояса.       — О ч-чем Вы? — Фридрих все еще не понимал, к чему клонит Нойманн. Брат был в безопасности, с матерью, он остался единственным опекуном больной женщины, его не могли призвать на фронт по всем немецким законам. Да и возраст был слишком юн.       Но обер-лейтенант не собирался отвечать на вопрос, он сел за свой письменный стол, загруженный картами местности, современными газетами польских издательств, и достал из кобуры пистолет.       Фридрих слышал о новой модели Walther P38, но рядовые ее еще не видели.       — Насколько, мальчик мой, ты близок с мисс Эйвери? — вопрос Нойманна застал Фридриха врасплох… Обер-лейтенант достал кусок ткани из ящика стола и начал чистить пистолет, натирая его до блеска, не обращая внимания на растерянность Фридриха.       — М-мисс Эйвери? — переспросил он, не до конца веря собственному слуху, слова опять запнулись, выдавая его волнение. Связь между фотографией и Теодорой Фридрих пока не улавливал, хоть и почувствовал, как по спине пробежал холодок, не предвещающий ничего хорошего от этого разговора.       — Журналистка.        Альберт отложил пистолет и потянулся за ближайшей газетой «Biuletyn Informacyjny», раскрывая ее на главной странице, где красовался кричащий заголовок: «Мы должны бороться за жизнь».        — Американская женщина пользуется своей неприкосновенностью и пишет весьма интересные вещи.       Обер-лейтенант развернул газету, заранее зная, где будет нужная статья, и начал зачитывать вслух:       — «Из анонимных источников, которые предоставили информацию для интервью, стало известно, что немецкие войска повесили дюжину невинных женщин и детей у границы. Тем самым указывая всем жителям Польши на их место».       У Фридриха вспотели ладони, а с виска под фуражкой скатилась первая капелька ледяного пота. Он прекрасно понимал, что Альберт подумал на него, хоть и знал: интервью дал уже погибший молодой немец. Парень не выдержал собственных воспоминаний и застрелился в ванной, не желая жить с таким тяжким грузом. Его насильно заставляли убивать, резать и пытать мирных, которые не представляли угрозы. Фридрих присутствовал при этом интервью и молился Господу Богу, что сам не был в тех рядах.       Но Нойманн продолжил:       — «Небезызвестный обер-лейтенант отдавал приказы лично, выбирая самых привлекательных женщин, и заставлял батальон насиловать жертв перед тем, как умертвить через повешение. Сам же он принимал активное участие в пытках, подавая пример».       Альберт отложил газету, возвращая в руки пистолет. А Фридрих увидел фото своего командира, которое было сделано совсем недавно. Черно-белое изображение было сделано у местного бара, куда он зашел всего однажды, в тот вечер фотограф сделал снимок с разрешения обер-лейтенанта, а сейчас голова того фотографа была нанизана на изгородь при въезде в их город. Теперь Фридрих понял — почему.       — Скажи мне, мальчик, это ты распускаешь сплетни? — он снял с предохранителя оружие, все еще не смотря на подчиненного. Альберт знал, что этот «призывник» не был личным свидетелем тех развлечений, но также он понимал, что это отличная возможность избавится от одной очень назойливой особы, которая не поленилась выкрасть пленку из фотолаборатории.       — Н-н-ет, господин, и м-мисс Эйвери не писала эту статью, — Фридрих был готов лгать ради Теодоры, она стала его солнечным лучом в оккупированной тьмой Польше. Тео единственная поддерживала, ласково сжимая его ладони, унимая в них нервную дрожь. Он не чувствовал себя «фашистом» или «захватчиком» рядом с ней, ей он был готов сдаться самолично, преподнося белый флаг к ее ногам. Теодора была такой невероятной, что впервые за эти месяцы, что он был на службе, ему вновь захотелось писать стихи. Ради нее, воспевая в строках ее силу и храбрость, ее страсть, с которой она отдавалась любимому делу, ставшему смыслом ее жизни.       — Я предлагаю тебе два варианта, сынок, — Альберт хотел назвать его «щенком», но сдержался из-за деликатности вопроса. — Я знаю, кто написал эту статью, и псевдоним «Мария Страшевская» меня не обманет.       Фридрих хотел произнести хоть слово в оправдание, но не успел даже раскрыть рта, как обер-лейтенант навел на него дуло пистолета.       Обстановка в кабинете и так была напряжена до предела. Но в эти секунды начался дождь за окном, словно заранее оплакивал рядового солдата, зная наперед его несчастливую судьбу.       — Закрой пасть и слушай.       Фридрих подчинился.       — Как я уже говорил, — Нойманн откинулся на спинку стула и тот заскрипел старой древесиной, — у тебя есть два варианта.       Фридрих поправил ворот формы, понимая, что ему не понравится ни один из предложенных. И то, что дрожащие пальцы сжимали личную фотокарточку его семьи, это подтверждало.       — Твой братец и ты отправитесь на первую линию фронта, — обер-лейтенант постучал указательным пальцем по конверту, лежащему на столе. — Тут приказ о срочном призыве, обходящий некоторые формальности и законы.       Фридрих не дышал, воздух кабинета стал ему противен, он пропах гнилью и водородом. Как и человек перед ним. Губы Нойманна были растянуты в победной усмешке, кричащей о том, что он тут хозяин положения, и от его слова зависит, кто останется жить, а кто нет.       — Или, — Альберт взял конверт из бежевой плотной бумаги и убрал его во внутренний карман. — Ты можешь спасти себя и брата, лишь раз нажав на курок.       Он поднял ладонь в воздух, сгибая пальцы, имитируя оружие и выстрел.       — Один выстрел, и я отправлю тебя домой к семье.       Фридрих не шевелился, в голове был целый круговорот мыслей. С первой линии фронта не возвращался почти никто, там воевали бравые солдаты, знающие свое дело. Они могли разодрать противников голыми руками, Фридрих же, как и его брат, не отличался физической силой. Сам он изучал географию, а брат — ботанику.       С первой линии им не вернуться, разве, если повезет, в закрытом гробу. И это был один из лучших исходов. Их тела втопчут в землю навсегда, не заботясь о том, что черви будут поедать их плоть, а после сражения, когда затихнет стрельба, прилетят голодные вороны, выклевывая внутренности из прогнившего тела. Это их ждет на первой линии фронта.       Одна смерть в обмен на спасенные две. Один выстрел, который сможет уберечь брата, страдающего астмой, усилившейся от ужасов войны.       Фридрих был почти готов на этот грех, пока не вспомнил, о ком они разговаривали с Обер-лейтенантом, как только он зашел в кабинет. Чье имя звучало тут, чьи статьи читались.       О ней.       — К-кого?       Голос дрожал так, что получилось произнести слово далеко не с первого раза. Имя. Ее имя… он знал, что услышит его.       — Теодора Эйвери.       В сознании Фридриха был слышен удар гильотины. Он никогда не видел ее вживую, но был уверен, что именно с этим звуком заканчивается жизнь. И тут было уже неважно — его или ее. Им двоим не вернуться из Польши домой, один из них не покинет этот городок близ границы. Это чужое место станет кладбищем их амбиций и планов.       Нойманн продолжал улыбаться, не стесняясь желтизны зубов. Взяв из металлического портсигара папироску, он поджег ее спичкой, выкидывая использованную просто на пол, наблюдая и наслаждаясь моментом.       Фридрих молчал и не знал, что ответить. Как отказать, как спасти ее… спасти от себя.       — И вот еще что, — Альберт затянулся папиросой, выпуская дым из ноздрей. — Если откажешься ты, я просто найду другого. Но ты мне так приглянулся, хочу дать тебе шанс на свободу. Докажи, мальчик, свою преданность Рейху, — обер-лейтенант вновь сделал затяжку, изучая слабака перед собой. Одним ударом он избавится от труса, который не умеет держать пистолет в руках, и от назойливой американки, которая думает, что неприкосновенность и псевдоним ее спасут. Только не от него, только не от пули.       — У тебя есть время до утра, парень, с рассветом письмо отправится в призывную комиссию, а ты — на смерть. Это проще, чем ты думаешь: лишь один выстрел, и я отпущу тебя домой с почетом и наградой.       Альберт не собирался отпускать Фридриха, он бы отдал его на растерзание псам или повесил за измену и убийство «неприкосновенного» лица. Жертвовать другими он не хотел, а этого щенка было не жалко. Он вечно мямлил, ни разу не попал в мишень на стрельбищах. От такого, как он, было больше вреда, чем пользы. Поэтому обер-лейтенант дышал ядовитым дымом и ждал ответа господина Фридриха Блумхáгена.

…Давно мы из дома. Огни наших комнат За дымом войны не видны. Но тот, кого любят, Но тот, кого помнят, Как дома — и в дыме войны!

Теплее на фронте от ласковых писем. Читая, за каждой строкой Любимую видишь И родину слышишь, Как голос за тонкой стеной…