Gelb ist die Farbe der Trennung

Иду на встречу по полевым цветам. Увы, не те цветы в руках сжимаю. Тебе, моя мечта, печалиться не дам. Но жёлтые тюльпаны дарят к расставанию… Позволь оставить их и сразу же уйти. Я не смогу с тобою лживо попрощаться. Я напишу письмо! А ты прочти… Но не найду я сил от встречи отказаться. Я заглянуть в твои глаза осмелиться посмею. Услышу смех. Ты настоящая, ты здесь, жива! А после смеха спросишь, испугавшись и несмело: «Но, Фридрих… почему цветка лишь два?

Инна Габриэль

🎼The Mills Brothers

Till Then

      В глаза Теодоры словно насыпали песка; каждый раз, когда она медленно прикрывала веки, на нее обрушивалась усталость. А тяжесть от проделанной работы давила на хрупкие женские плечи, заставляя их осунуться.       Но мисс Эйвери не могла позволить себе такой роскоши как сон. До рассвета ей нужно было закончить статью для газеты — единственной пишущей правду. Заправив лист бумаги в печатную машинку, подвинув до характерного звука заслон, мисс Эйвери не успела начать работу над статьей, как в дверь постучали.       Тук-тук.       Стук не был характерным для ее привычных гостей. Этот — слишком настороженный… Первая мысль, которая пронеслась в сознании: ее вычислили, или казненный фотограф раскрыл тайну ее псевдонима.       Ужас на секунду сковал журналистку, но она быстро справилась с ним, поднимаясь со стула. Вспотевшими ладонями мисс Эйвери поправила складки на юбке и вдохнула, борясь с волнением. Теодора ждала, ждала, что ее раскроют, но надеялась, что это случится не так скоро и она успеет написать еще не один десяток статей, срывающих гнусные маски.       Оглядывая свою небольшую спальню, Теодора прокручивала все воспоминания, которые появились здесь. Небольшой письменный стол, совсем крошечная односпальная кровать и ванна за шторой. Все это было старое и обшарпанное, но именно тут, вдалеке от родного дома, вдыхая запах войны и смерти, тут она встретила его. Теодора не жалела ни об одном принятом решении, понимая, что все дороги вели ее сюда, в этот оккупированный город, в этот ад, чтобы встретить…       Тук-тук-тук.       Стук повторился уже более настойчиво.       Гордо задирая подбородок, готовая встретить судьбу, Теодора открыла дверь и удивленно вскинула брови. Журналистка улыбнулась, смотря на человека, который вдохнул жизнь в это мрачное место своим присутствием. Человека, кто заставлял ее улыбаться, преодолевая самые страшные испытания. Когда он украдкой сжимал ее ладонь во время казни на площади или успокаивал после смерти подруги, они вдвоем словно переносились в свой собственный мир без ужасов и боли. Одним прикосновением он заставлял ее очерствевшее сердце циника трепетать в груди как колибри, которое рвалось к нему, в его объятия.       Фридрих стоял в дверях, его форма была вымокшая, по русым волосам стекали дождевые капли, а к груди он прижимал букет желтых тюльпанов…       — Что ты? — Теодора заглянула за спину Фридриха, надеясь, что никто не следил за ним и он не получит наказание за ночную прогулку. Но если бы они искали его, они бы точно знали где: всегда рядом с Теодорой Эйвери.       Но Фридрих не отвечал, он замер, запоминая черты родного лица. Он видел ее так много раз, но понимание, что сегодня последний, заставило сердце сжаться в болезненный ком отчаянья.       — Это тебе, — парень протянул букет намокших цветов. Рядом с ним под кожу пробирался покой, он расстилался теплым покрывалом, даря ложную защиту от любой угрозы. Казалось, что этот высокий, совсем еще юный мужчина сбережет от всего мира. Когда Фридрих был рядом, становилось теплее, а волнение — оно каждый раз трепетало внутри. От каждого его взгляда или случайного касания.       Теодора взяла букет, ей показалось, что сейчас Фридрих уйдет, но она была уверена, что он что-то должен сказать, не просто же он пришел ночью, нарушая комендантский час. Она чувствовала, что тот пришел с плохими новостями. Его челюсть была плотно сжата, Теодора ощущала напряжение, которое исходило от него.       Схватив парня за локоть, она втянула его в спальню, аккуратно запирая за ним дверь, предварительно еще раз проверив коридор.       — Спасибо за цветы, — она поднесла букет к лицу, вдыхая запах сладкого дождя. — Я думала, это не ты, а мой палач.       Теодора взяла с окна вазу, плотнее задергивая шторы, и налила воду для цветов.

Когда бы встретил я в раю На третьем небе образ твой, Он душу бы пленил мою Своей небесной красотой.

      Фридрих так и стоял у двери, не проходя вглубь комнаты, он весь был вытянут будто по струнке, губы сжаты, а между бровей залегла морщинка, которую Теодора видела не часто. Журналистка уже и забыла, что у нее незавершенная статья и горящие сроки. Когда в ее комнате был он, когда он так смотрел на нее… Его глаза — там за привычной небесной синевой сейчас был океан боли. Даже ничего не спрашивая, Теодора поняла, что у них совершенно точно проблемы.       Она подошла ближе и взяла руки Фридриха в свои. Его ладони были ледяные, а сам он слабо дрожал. Или от холода или от того, что собирался сказать…       — Боже милостивый, ты насквозь промок! — Теодора начала расстегивать металлические пуговицы на форме, надеясь хоть немного подсушить ее. — Почему ты пришел? — она не останавливалась, помогая освободить сначала одну руку Фридриха из рукава, потом — вторую.       А нежданный гость все молчал. Смотря на немного вьющиеся волосы у виска девушки, на родинку на щеке, маленький шрамик над бровью. Он знал, что в детстве она ударилась; она была для него незнакомкой, но стала самой родной… Она стала его другом тогда, когда подсела к нему в баре. Когда догнала, чтобы вернуть книгу, — тогда их пальцы соприкоснулись первый раз. Если бы он верил в судьбу, Фридрих посчитал бы, что это она… И сейчас Теодора не просто друг, а женщина, которую он полюбил вопреки голосу разума. Фашист, захватчик, убийца… но не рядом с ней.       — Фридрих? — Теодора уже набросила на его плечи небольшое полотенце, промакивая им влажную кожу. — Что случилось?       Она так и стояла, держа руки на полотенце, которое лежало на плечах Блумхагена. Но сейчас вся суета с мокрой одеждой, с тем, что он нарушил комендантский час своим приходом, — все это отошло на второй план.       Воздух вокруг них загустел и стал тяжелее, в его глазах, где-то там было такое одиночество, такая боль, что Теодора не могла просто так требовать от него ответов. Они стояли слишком близко друг к другу, Фридрих без верха формы, в темной рубахе, она — в ночном платье. И внешний вид не вызывал стеснения или дискомфорта, он стал таким родным за эти месяцы, а они даже не целовались, никогда не выходя за выстроенные обоими границы. Но сейчас, когда она чувствовала аромат дождя, исходящий от Фридриха, границы стирались.       Их размывали влажные капли, летевшие с неба, он не был военным, а она журналистом. Он был мужчиной, пришедшим в ее спальню ночью, а она женщиной, ждущей его все это время.       Теодора приблизилась к губам Фридриха, ожидая разрешения для дальнейшего, ее обуревали сомнения, а еще больше страх. Страх, что утром она проснется без него, или его призовут на фронт, или они получат пулю в лоб. Она боялась этого момента. Боялась перешагнуть эту черту, потому что возврата не будет.       Переступая порог комнаты, Фридрих уже это знал…       Он приблизился к Теодоре, нежно накрывая ее губы своими. Они были такие мягкие, такие нежные. Она пахла спелой грушей и карамелью и была такой же сладкой на вкус. Но он понимал, что не может остаться. Он очень хочет дать ей все: увезти с фронта, уберечь от войны, сделать своей женой и познакомить с семьей. Но эта ночь… Эти часы — они последние.       Не будет рассвета, он не поцелует ее утром, убирая завитушку с щеки. Не будет будущего, оно стерлось там, в кабинете, забрызганном кровью.       Оторваться от сладкого и одурманивающего поцелуя было почти невозможно, но он заставил себя разорвать эту близость, что была совсем невинна.       — Тео, — он провел ладонью по щеке, запоминая ее красоту. Таких, как она, таких больше не было… И не будет. — Я должен уйти, мне нельзя оставаться здесь.       Теодора перехватила его руку своей, прижимая плотнее к своему лицу, и поцеловала ладонь. Меньше всего она хотела отпускать его, особенно сейчас, особенно навсегда.       — Фридрих, — произнести имя получилось почти шепотом, даже дождь за окном был громче ее голоса, даже горящая свеча своим треском заглушала мольбу в имени. Он прощался; она понимала: он уйдет и не вернется. — Останься, можешь ничего не объяснять, просто останься…       Она хотела знать все: почему он пришел ночью, почему прощается. Но больше этого она хотела запомнить его, пронести эти воспоминания о влюбленности через всю жизнь, запомнить запах дождя, желтых тюльпанов и его губ. Запомнить цвет его глаз, в которых отражалось самое чистое небо. Небо, в котором не было места войне и боли.       Фридрих не ответил, не сказав ни слова, он поцеловал Теодору, но уже более настойчиво, аккуратно соприкасаясь с кончиком ее острого языка. Эйвери была более требовательна, она просила большего, а Фридрих немного неумело поглаживал ее плечи. Но от этих касаний, таких целомудренных, Теодора готова была стонать. Немного грубые пальцы поглаживали кожу, даря самые невероятные ощущения — горячие, ноющие. В ее жизни были мужчины… но ни одного она не любила. Ни с одним она не прощалась поневоле; они все были не он.       Свет в тьме ее войны.       Причина его смерти, причина, ради которой он был готов погибать тысячи раз.       Теодора пробралась пальцами под рубашку, касаясь кожи Фридриха, и от ее прикосновений он вздрогнул, чувствуя, как с каждым новым ее движением и действием он все меньше готов покинуть не только эту комнату, но и этот мир. Теодора почувствовала, как напряглись мышцы на прессе после ее поглаживаний. Они никогда не обсуждали это.. Но она точно понимала, что станет или первой, или одной из немногих.       Но Теодора не знала, что станет единственной.       Девушка отступила на шаг, увеличивая дистанцию, чтобы он лучше видел ее всю. Медленно, так, что даже сердце замерло от предвкушения, она потянула за подол ночной рубашки и сняла ее через голову. Обнаженная и телом, и душой. Только для него. Сейчас и никогда более.       Фридрих смотрел на нее, как на шедевр, как на деву из своих самых потаенных желаний. Чистейшая гладкая кожа, выступающие ключицы, немного заостренные плечи. А грудь, она была такая… что ему стало тяжело дышать — манящая и привлекательная, налитая, с темными ореолами сосков, которые так и просили прикоснуться к ним, прильнуть губами, ласкать языком и укусить, совсем немного. Гладкий живот и округлые бедра. Фридрих лишь пожалел, что он не художник, ему хотелось написать ее портрет, хотелось видеть ее каждый день, всегда, до скончания его века…       До рассвета…

Как я хотел себя уверить, Что не люблю ее, хотел Неизмеримое измерить, Любви безбрежной дать предел. Мгновенное пренебреженье Ее могущество опять Мне доказало, что влечение Души нельзя нам побеждать.

      Теодора приблизилась медленно, давая прожить им каждую секунду вместе, почувствовать мгновения, которые принадлежат только им.       И пусть за окном ледяной дождь, пусть там смерть… тут только они, готовые, жаждущие, скучающие друг без друга.       Обнаженная Теодора двигалась не спеша, внимательно прислушиваясь к дыханию Фридриха, как оно замерло, когда она потянула его рубаху вверх, оголяя подтянутое тело.       Широкие плечи, аккуратный рельеф мышц, он был так прекрасен и так юн. Теодора положила руки на его плечи и медленно провела вниз по корпусу, цепляясь тонкими пальчиками за коричневый ремень.       Фридрих дрожал, но в его сердце и душе больше не было места холоду и боли, сейчас он был с ней, с женщиной, ради которой погиб.       Они не разговаривали словами, они общались музыкой души, тихим шепотом сердца, которое стало одно на двоих. Страх в голубых глазах померк, уступая место другому чувству — прекрасному, чистому, единственно возможному для них. Любовь.       Это читалось во взгляде, в слабой дрожи в руках, в частоте ударов сердца.       Теодора действовала не разумом, она поддалась желанию и собственным чувствам. Она жаждала его, она хотела. Взяв Фридриха за руку, она как нимфа повела его за собой. Посадив его на кровать, Теодора помогла разуться, отбрасывая сапоги в сторону. Она не переставала смотреть в его глаза, чистые и такие ясные.       Сейчас они не были в комнате на чердаке, их тела не освещал огарок свечи, они были в своем личном раю. На цветочной поляне, под яркими звездами. Он был ее мужчиной, который никогда не покинет ее жизнь.       Справившись с ремнем и пуговицами, Теодора помогла снять Фридриху брюки и белье. Она закусила нижнюю губу, любуясь мужчиной, наслаждаясь его желанием. Теодора видела отражение собственных чувств в его глазах.       Они были как два оголенных провода, вздрагивая от каждого прикосновения. Теодора хотела подарить им лучшую ночь, единственную…       Проводя пальчиками по торсу, спускаясь к животу, она видела, как после каждого прикосновения на его коже появлялись мурашки, каждое касание — пытка. Лучшая, пьянящая.       Жар разливался по каждому миллиметру тела, завязываясь прочными нитями желания. Эта ночь была только их, каждая секунда вечности была заслужена.       Теодора опустилась на колени. Не разрывая зрительного контакта, она тонула. Тонула в его любви, во взгляде, в нем. Проведя рукой по напряженному органу, она медленно облизнула головку, чувствуя, как вздрагивает разгоряченная плоть от ее ласк. Его бархатная кожа, его вкус…       — Теодора, — Фридрих не пытался прекратить или управлять действиями, он просто не мог молчать. — Тео, — шепот сорвался с его губ — тихий, молящий о пощаде и просящий о большем.       Она не ответила, лишь глубже вбирая орган, стараясь не упустить ни миллиметра, запомнить каждую венку, каждый драгоценный участок. Фридрих нежно ухватился за волосы Теодоры, не осмеливаясь подтолкнуть журналистку. Но она поняла и сама…       Помогая себе рукой, она не останавливалась и не сбавляла темп, она хотела взять его всего и отдаться ему целиком, она мечтала, чтобы утро не наступало…       Теодора поднялась, но Фридрих больше не мог не касаться ее, он притянул девушку к себе, жадно целуя немного опухшие губы, сливаясь в танце влажных языков. Он потянул ее на небольшую кровать за спиной, падая на белое одеяло, он увлек ее за собой. Теодора вновь потянулась за поцелуем, усаживаясь удобнее на бедра Фридриха и полностью погружая в себя его возбужденную плоть.       Это был не секс, не занятие любовью, это было единение душ. Когда жизнь встречается со смертью, когда за порогом война и боль. На белоснежном покрывале, в комнате над чердаком. Вместе до самого конца, до последнего вздоха и первого крика.

🎼(There Is) No Greater Love

Starlite Orchestra & Singers

      Теодора лежала на плече Фридриха, кровать была настолько крошечной, что не позволяла отодвинуться даже на сантиметр, но это было и не нужно. Она слушала стук его сердца, размеренное дыхание, а за окном продолжал лить дождь, оплакивая их последние минуты.       — Ты должна вернуться домой, Тео, — Фридрих гладил обнаженное плечо, ненавидя себя за несмелость, он так давно хотел сделать первый шаг, сблизиться. Но смог только сейчас.       Под самый конец.       Она не ответила, плотнее прижимаясь к его груди, не спеша целуя шею и мочку уха.       — Уедем вместе, когда все закончится? А пока я налью нам ванну.       Фридрих улыбнулся, прикрывая глаза. Теодора уедет, он сделал все, чтобы защитить своих близких. Спасти мать и брата. Уберечь женщину, которую полюбил. За то, что она была другой — сильной, нежной, настоящей.       Вопреки войне, наперекор смерти, ради новой жизни.       Город оживал, шумел и продолжал бороться. Но эту битву Фридрих уже выиграл, когда выпустил всего лишь единственную пулю. За все время службы он не убил ни одного человека, не забрал чужую жизнь. Он не мог распоряжаться чужой судьбой, но вчера… Вчера он принял единственное верное решение.       За шторкой шумела вода, заполняя ванну, но Фридрих понимал, что он должен уйти, должен одеться и попрощаться. Но слов не было, они застряли в горле, не касаясь губ.       Он оделся в форму, которая все еще была мокрой. Обул сапоги и выложил письмо на стол. Прощальное. Дверь распахнулась от сильного толчка ногой. Она жалобно скрипнула, ударяясь о стену, оставляя след от ручки в штукатурке.       — Фридрих Блумхаген, Вы обвиняетесь в убийстве обер-лейтенанта Альберта Нойманна…       Палач все же пришел в спальню над чердаком. Палач нажал на курок, убивая себя и спасая жертву, которая стала дороже рассвета. Ради вздоха и ради бесценности жизни других.

Мертвое надгробие, желтые цветы,

Куда не оглянись, везде кресты.

Сердце зажимает, слезы на глазах,

Где-то глубоко… внутри погибает уже мертвая душа.