Уходя закрывайте за собой дверь и гасите всех

Пол скрипит грубыми железными листами и едва ощутимо покачивается под ногами. Если закрыть глаза, можно представить, что весь мир — лишь старая ржавая каруселька, но так муть чересчур быстро подступает к горлу и заполняет Эйдену голову. Страдают ли местные от морской болезни? По узким мосткам снуёт всё больше людей, и ему приходится подсобрать ноги, сливаясь со стеной и чувствуя себя неуклюже лишним. После Мэтта у миротворцев образовалось много незалатанных дыр, и единственная помощь, которую сейчас могут оказать бегуны и Эйден в частности — не мешать и не занимать собой проход с утра пораньше. Он бы дождался Хуана в комфорте и тишине его кабинета, раздражая своим присутствием Ноэль. Но лично видеть, как тот выползает из постели и заворачивается в свой дурацкий халат не входило в его планы ни на утро, ни на всю ближайшую жизнь. Ему не повезло застать Хуана в естественной среде обитания всего однажды, но этого хватило, чтобы строго решить для себя: принимать его можно только в ограниченных дозах и по необходимости. Иначе — тошнота, головокружение, дезориентация и дальше по списку, как от того мерзко горького виски, с которым Эйден неосторожно переборщил в их прошлую встречу. Ручка двери тихо щёлкает, и Ноэль выплывает наружу. — Фойдите, — небрежно бросает она, не глядя на Эйдена, словно тот не ждёт здесь уже второй час, и ему в очередной раз кажется, что свой вычурный акцент она придумала себе сама исключительно для дополнения образа. Эта маскарадность будто была обязательным условием для всего отдела поставок — достаточно было взглянуть на их вожака. — Если так хочешь видеть моё лицо с самого утра, всегда можешь просто остаться на ночь. Эйден оставляет предложение без ответа, хотя иногда так и тянет согласиться. Из исследовательского интереса. — Ты сам меня вызвал. Не дожидаясь, пока Хуан соизволит одеться окончательно, он хватает бесхозный табурет и устраивается с ним перед столом: ещё не известно, что тому понадобилось, но присесть явно удастся не скоро. — Джек не нашелся? — Эйден разглядывает антикварные трофеи на столе, чтобы не смущать приводящего себя в рабочий вид Хуана. Смущением с того конца кабинета и не пахнет. Где-то за спиной Ноэль тихо шуршит страницами. — Его не особо ищут, — отзывается тот, приглаживая светлые волосы у мутного зеркала, — Надеюсь, так и не объявится. — Мейер в начальниках тебе нравится больше? Хуан одаривает его снисходительной улыбочкой и, наконец, добирается до своего стола. — У меня нет начальника, Эйден. — Уверен, она считает иначе. — Может считать что хочет, — вздыхает Хуан, — У меня есть дела поважнее миротворцев. В стенах кабинета, расположенного в центре миротворческой базы, это звучит оригинально. — Ты знаешь, что стало с ренегатами Вальца? Эйден отвлекается от рассматривания слабо одетой фигурки на столе («Подарить?» — насмешливо бросает Хуан) и готовится слушать. — Знаю, что часть вернулась к Уильямсу. — Ничтожно малая часть, — Хуан обеспокоенно цыкает, как мать после родительского собрания, — Остальные разбрелись по всему городу. Сотни, если не тысячи. Не самое приятное соседство, как ты понимаешь. Эйден с вымученным вздохом поднимается с табурета. — Говори, куда. — Не спеши, ковбой, — усмехается тот и жестом приглашает обратно, — Истреблять их по одиночке мы уже опоздали. Эйден остаётся стоять, потому что это замечание вряд ли призвано его успокоить. Хуан, будучи не в настроении изъясняться снизу вверх, тоже поднимается с кресла и принимается задумчиво обходить свои владения. — Полковник считает, что люди Вальца могли разбиться на самостоятельные группировки. Мои источники это подтверждают. И эта децентрализация… вызывает трудности. Эйден начинает догадываться, почему Хуан не в восторге от новой иерархии ренегатов. — Неужели, — в изумлении прикрывает он рот рукой, — Твоя хвалёная шпионская сеть не справляется? Нескрываемый сарказм приходится Хуану по душе. Такой Эйден нравится ему гораздо больше, чем «Говори, куда идти и кого бить». — Поэтому мне и нужна твоя помощь, мой вездесущий друг, — без стеснения и с добрейшей улыбкой признаётся он, — Ты носишься по всему городу, как оголтелый. Побудь моими глазами и ушами. — Твоих игр в ищейку мне хватило. — Никаких игр, — заверяет Хуан, — Просто сообщай, что узнаешь. Спешить нам некуда.

***

Выбравшись на условно свежий воздух, Эйден первым делом тянется к рации. — Лоан. — И? — нетерпеливо шуршит в ответ, — Что он хотел? — То же, что и ты. Убрать остатки ренегатов, — кратко отчитывается Эйден, — Но ему не хватает рук, чтобы отследить их всех. — И тут на помощь приходишь ты? — невесело усмехается Лоан. — Вроде того. — Только не говори, что ты снова записался в добровольное рабство к Хуану. Тот послушно молчит. Рация отвечает усталым вздохом. — Насчет ренегатов, — нехотя продолжает она, — Хакон может что-то знать. Очевидная мысль приходила и Эйдену, но по неизвестной причине он надеялся, что Лоан эту тему не поднимет. — Логично, — равнодушно бросает он, не желая даже начинать разговор. — Эйден. Лоан звучит так заботливо, как умеет только она — с легким оттенком угрозы. — Да? — Поговори с ним. Эйден глядит, как приближается лицо заражённого, и запоздало вспоминает, что надо бы достать топор. Лицо вместе с головой шлёпается на землю и катится по грязной мостовой. — О ренегатах? — зачем-то уточняет он. «Хотя бы» — едва не бросает Лоан. — О ренегатах. После всех событий присутствие Хакона в рядах бегунов казалось чем-то абсурдным и безумно правильным одновременно. Фрэнк, вроде бы, простил. Лоан — тоже. У Эйдена никто не спрашивал. Со смерти Мии они почти не разговаривали. Гораздо проще обмениваться остротами, когда город схлопывается, как пыльный карточный домик, а все, кого ты знал, рискуют в любую секунду умереть; в наступившее же после этого спокойствие Хакона ещё предстоит вписать. Эйден с этим не спешит. Потому что просто не знает, в какую ячейку своей новой послемийной жизни его уместить — и стоит ли. Иногда он ловит себя на жуткой мысли, что лучше бы позволил Лоан выстрелить. И убеждает себя, что остановил её тогда исключительно ради её же блага: не ради Фрэнка и бегунов, не ради самого Хакона, и уж точно не ради себя. Потому что живой Хакон, который теперь занимает соседнюю комнату в «Рыбьем глазе», и которого он видит почти каждый день, вызывает только больше вопросов. Вопросов, на которые ему никто не ответит, и которые Эйден никогда не задаст. Как рана, уже покрывшаяся уродливой корочкой — если не трогать и не сдирать, может, и заживёт, даже шрама не оставит. Эйден не знает, в какую категорию отнести Хакона, и тот так и остаётся висеть неприкаянным и мозолить сознание незакрытым гештальтом. Пусть так. Друзьями им точно уже не стать. Хакон старается. Угощает редкой выпивкой, чинит оружие, даже притаскивает откуда-то ингибиторы: Эйден не спешит сообщать, что каждая доза бодрым похоронным маршем приближает его к безумию. Захочет — сам узнает. — Есть минутка? Хакон собирает и вновь разбирает барахлящую рацию и, очевидно, занят. Поэтому Эйден и подходит к нему именно сейчас. — Для тебя — хоть две, — вопреки ожиданиям бойко отзывается тот, — Только подожди немного... А, плевать. Он оставляет рацию обиженно хрипеть на столе и оборачивается к Эйдену. — Если ты занят… — Уже нет, — он демонстрирует освободившиеся руки, — Что такое? Хакон остаётся сидеть. Чёрные глаза глядят снизу вверх открыто и с честной готовностью помочь, и лишь на секунду задерживаются на свежей ссадине над напряженной скулой. Хакон сочувственно морщится и непроизвольно дёргает рукой, но тут же останавливает сам себя, потому что ему нельзя, не позволено. Эйден маневра не замечает. «О ренегатах» — напоминает воображаемый голос Лоан. — Ты… — он откашливается, — У тебя есть информация об оставшихся людях Вальца? Вот так, прямо, строго и по делу. Хакон шумно и будто бы разочарованно выдыхает и опускается на спинку, с тоской разглядывая недоделанную рацию. Спустя несколько долгих секунд он переводит взгляд обратно на Эйдена. — Есть. — И? — нетерпеливо выгибает бровь тот, потому что никакого продолжения не следует. Хакон лишь отрицательно мотает головой и тихо усмехается. — Чтоб ты по моей наводке побежал по шее получать? — Раньше тебя это не беспокоило. Эйден прикусывает себе язык. Необдуманно брошенная фраза слишком отдаёт заглушённой обидой, чтобы её не заметить. У Хакона с трудом, но получается. — Я могу назвать имена, — он осторожно подбирает слова, глядя на темнеющие тучи за заколоченным окном, — Но они мало что тебе дадут. А точки, о которых я знаю, скорее всего, уже не используются. Хотя… Есть одно место. Эйден отходит, пропуская Хакона к карте на стене. — Что с ногой? — Не переживай, — тут же подхватывает Хакон, польщённый вниманием. — Я не… — Здесь. Эйден проглатывает недовольство и послушно подходит к карте. — Станция метро? — Когда-то, — кивает Хакон, — Там полевая база ВГМ в смежных туннелях. Слишком удобное место, чтобы оттуда уходить. Эйден напряжённо вглядывается в красную буковку «М» на пожелтевшей бумаге, словно пытается заглянуть внутрь. — Сколько их там может быть? Хакон пожимает плечами и отказывается гадать. — Одного я тебя точно не пущу. Эйден фыркает в самых оскорблённых чувствах. — Я у тебя и не отпрашивался, — язвит он и проскальзывает мимо Хакона к двери, пока эта кажущаяся забота не вызвала обратный эффект и желание прямо сейчас сигануть в руки ренегатам, лишь бы доказать. Что, кому? — Есть идея, — останавливает Хакон. Идеи Хакона если и заканчивались хорошо, то исключительно для него самого, но Эйден все равно оборачивается и ждёт. — Туннели пропитаны насквозь. Если вывести из строя вентиляцию… — Мне хватило сочетания тебя и химикатов, — резко перебивает Эйден, на этот раз даже не пытаясь сгладить, и удивляется сам себе. Словно каждая лишняя минута рядом медленно выводит из равновесия обоих. — … то ренегаты выкатятся на поверхность, — терпеливо заканчивает Хакон, стиснув зубы, — На открытом пространстве у тебя преимущество. Эйден, так и застрявший в пороге, облокачивается на косяк. — И я должен поверить тебе на слово, — задумчиво тянет он, глядя куда-то в потолок и оценивая риски. У Хакона волосы на затылке шевелятся от неприкрытой иронии. — Ты уже это делаешь, — хмыкает он, скрестив руки на груди, — Возись с ними в туннелях, если хочешь. — Хорошо, — быстро соглашается Эйден, — Сделаем, как ты сказал. Хакон примирительно кивает. — Разумно. «Сомневаюсь».