Уходя закрывайте за собой дверь и гасите всех

По ночам бар гудит ультрафиолетовой жизнью на границе со смертью, днём — лишь слегка пованивает пивом. Редкие посетители не топчут стёртый деревянный пол, а чинно сидят по углам, впрочем, не стесняются повышать голос, чтобы музыка и ливень не мешали доказывать товарищу, что он идиот. Храбро поскрипывающий под тугими каплями, «Рыбий глаз» кажется ноевым ковчегом посреди непогоды: если бы вместо ковчега был короб из-под дешёвого алкоголя, да ещё пара досок сверху. У входа испуганно ахают. Лоан поднимает голову, глядя мимо Фрэнка. Причина удивления местных проходит в зал, тут же заполняя его дождём, кровью и негодованием. — У Фрэнка день рождения, — зачем-то первым делом сообщает Лоан, когда этот артхаус подходит к ним. — С днём рождения, — шмыгает Эйден и широким движением ладони вытирает воду с лица, размазывая кровь из разбитой брови и зачесывая назад короткие иголки волос. — Ты откуда такой? — наконец-то звучит очевидный вопрос. — Хакон здесь? Лоан и Фрэнк быстро переглядываются. — Только пришёл, — Фрэнк привычно хмурит лицо мученика и кивает вверх, — Он тебя искал. Эйден издаёт что-то похожее на смех и отхаркивание шерсти. — Надеюсь, — непонятно отвечает он сквозь зубы. Едва не скрипя перенапряжёнными мышцами, как внезапно ожившее дерево, он уходит к лестнице. Сквозь музыку и смех почти не слышно шороха шагов наверху, и как на пол роняют что-то тяжелое, похожее на сорокалетнего мужчину. С нижнего этажа не разобрать, что кричат, но что кричат — очевидно. Глухой бубнёж скатывается по стенам, слова распадаются на звуки и спотыкаются, оставляя догадываться по интонациям. Один голос, низкий и хриплый, в чём-то обвиняет. Второй, мягкий и с акцентом, вроде должен оправдываться, но почему-то кричит в ответ. Дополнение к басам в музыке вызывает всё больше интереса и обеспокоенных взглядов, и Лоан не выдерживает. — С ума они там сошли, что ли? Распутав ноги, она слезает со стула и, как что-то среднее между завхозом и Афиной, выдвигается добавить в громкий разговор третий голос. Бёдра в фиолетовых спортивках шагают с угрозой и провожаются благоговейным ужасом. На лестнице слова начинают обретать форму. «Прождал», мат, «два часа», а в ответ — «я хотел» и «я пытался», но как-то искусственно, заученно, словно и не пытался вовсе. — Зачем тогда вообще предлагать? — Эйден заметно выдыхается, слабеет и словно уже сам не понимает, почему так разозлился. — Я не виноват, — выплёвывается ему с другого конца комнаты, — что это говно не работает! — А ты никогда не виноват! На распахнутую дверь реагируют напряжённым молчанием. Хакон — будто извиняясь, Эйден — спиной. — Вы нормальные? — интересуется Лоан, грозно заняв порог, — Куда? Восприняв её появление как точку в разговоре, Эйден без объяснений тут же проскакивает мимо и утопывает вниз. Лоан не задерживает его хмурую покоцанную фигуру, но остаётся шлагбаумом для второго. Тот и не спешит. — Не начинай, — выдыхает Хакон, устало облокотившись поясницей на стол. — А надо? Хакон хорошо знает, когда Лоан недовольна, и как её задобрить. Лоан хорошо знает, что это почти никогда не работает, потому что Хакон, при всём его обаянии, совершенно не разбирается в людях. — Я должен был помочь, но планы изменились, — уклончиво объясняет он, гуляя глазами по своей же комнатушке, — А рация работает через раз. Я не вин... Последняя фраза Эйдена ещё висит в воздухе, и он запинается. Действительно, никогда ни в чем не виноват. — В общем, ему пришлось возиться с ними самому. Он бы смог, я же знал, что он сможет, — Хакон цыкает языком, снова раздражаясь на что-то, — Ведь всё обошлось, их было не так уж много, я не понимаю, почему он… — И правда, — резко соглашается Лоан, — Должен был бы уже привыкнуть, да? Хакон с досадой вскидывает голову и глядит на тёмные балки потолка, лишь бы не встречаться со слишком знакомым осуждающим взглядом. Для Лоан детали не важны: она всегда встанет на сторону Эйдена, и в этом Хакон с ней согласен. Себя он бы и сам не выбрал. Комната остывает, молчит с облегчением, и оставляет только крохотное, горчащее на языке чувство вины. — Пойду, — осторожно произносит Хакон, словно спрашивает разрешения, — Извинюсь. Лоан отчётливо вздыхает. — Как у тебя всё просто. Но разрешение даёт и проходит в комнату, торжественно пропуская его к двери первым. Хакон чувствует себя, как под конвоем. — Ему не извинения твои нужны, — вдруг добивает в спину. Хакон оборачивается и ждёт продолжения: что? Что ему нужно? Скажи — я достану. Лоан смотрит будто с сочувствием, но не понятно, к кому из них. — Ему нужно кому-то доверять. Тебе, — тычет в грудь пальцем, подчёркивает, выделяет жирным, — В особенности. Хакон качает головой уже совсем грустно. — В таком случае очень ему соболезную. Внизу оказывается, что Эйден ушёл не так далеко — лишь до барной стойки. Заметив Хакона, он сгорбливается пониже, сгущает тени на лице, но остаётся сидеть. — Хоть бы до вечера подождал, — неловко фыркает Хакон и цепляет его кружку. И даже почти оскорбляется, когда вместо ожидаемого алкоголя в нос ударяет что-то странно-травяное, — Серьёзно? Эйден отбирает свой ромашковый чай (Хакон успевает принюхаться ещё раз) и почему-то краснеет кончиками ушей. — С вами иначе никак, — намекает на весь Вилледор в целом, а имеет в виду «с тобой», — И рано ещё. По-хозяйски покачивающийся неподалёку Фрэнк не знает слова «рано», но ему можно, он именинник и алкоголик. Хакон вспоминает, что собирался извиниться. Но продолжает стоять, оперевшись о стойку, слишком близко, оправдываясь теснотой. У Эйдена на руке, ниже локтя, где тонкая толстовка уже знатно обтрепалась, расплывается жёлто-мрачным гигантский свежий синяк — Хакон заметил его ещё там, наверху. Хочется дотронуться, осторожно провести сухими огрубевшими пальцами, облегчить боль хотя бы морально. И так извиниться: и за этот, и за все остальные, которые не видно, и за то, что Эйден опять стойко терпит удары по его вине. — Заживёт, — успокаивает тот, наблюдая за подвисшим Хаконом уже минуту. Смотрит издевательски прямо, с привычной насмешкой, и чего-то ждёт. «Извинений» — вспоминается. — Надеюсь, — искренне отвечает Хакон.