Уходя закрывайте за собой дверь и гасите всех

Хакон понимает, что совсем отчаялся, когда уже почти идёт к Хуану. Останавливает только то, что он не знает, что говорить, и не хочет видеть его лицо, когда всё-таки скажет. «Я потерял Эйдена» — ну не смешно ли? А где оставил в последний раз, смотрел? Он хватается за любую информацию, за любые нити, которые неизбежно обрываются или приводят не туда. И болезненно чувствует, как теряет время, хотя сам же дал тому фору. Благородно отступил, не потащился тенью, дал воздуха — на деле, конечно, просто струсил. Если бы знал тогда, то вцепился бы в руки-ноги и не отпускал, пусть тащит на себе, пока не выслушает. Да, эгоистично, низко, но Хакону претендовать на рыцарство уже явно поздно. Ему бы лишь выяснить, что Эйден ещё в городе. Иначе — всё. За прошедшие сутки тот мог пройти столько, что его уже не достать даже длиннющими руками Хуана. — Ответь. Тишина. Хакон знает, что всё равно будет продолжать: как помешанный, караулить, охотиться на его голос, каждый час, каждый день, если потребуется. И от этого тошнит и трясутся ладони, потому что довёл себя до такого сам. — Пожалуйста, просто скажи, где ты. Лоан беспокойно косится, но молчит. Её там не было, поэтому она уверена, что Эйден вернётся — привычку периодически сбегать от всех они делили на двоих в комплекте с больничными шрамами. А может, просто считает, что Хакон заслужил мучиться в одиночестве. Он и сам знает, что заслужил. Если вся эта сосущая пустота — наказание и месть для него-единственного, то он готов стиснуть зубы и жариться на этом костре до угля вместо костей. Только никому его самоотверженность не нужна, потому что Эйдену хуже. И наказывает тот лишь сам себя, но почему-то за то, что сделал Хакон. Трудно представить, чтобы человек, который привык перебивать боль болью, сейчас бы тихонечко сидел в углу и зализывал раны. Кто-то выносит отряды ренегатов, всё больше и беспорядочнее: то рвёт на куски, то бросает недобитыми, будто передумав или забыв, как в лихорадке, без системы. Хакон боится, что одна из ниточек в конце-концов приведёт к трупу. Впервые за день добравшись до бара, он заваливается на койку и устало трёт лицо. Короткая передышка — и продолжит поиски. Наверное, даже может позволить себе немного поспать. Лоан останавливается в пороге и наблюдает, как тот крутит в руке бесполезную рацию и тревожно глядит в потолок без намёка на сон. — Новости? — Смешно. Никто не шутит. Лоан измученно опирается на косяк, долго молчит и кусает заусенцы. — Он нам нужен, — наконец выдавливает словно нехотя. Она почти добавляет «И ты», потому что потеряли одного, а лишились двоих, но даже сейчас не хочет давать Хакону повод загордиться. Тот чувствует новые, посторонние нотки беспокойства в её голосе, и приподнимается. — Что такое? Лоан долго разглядывает его, будто взвешивает, сколько ещё на него можно взвалить. Хакон всем своим видом показывает, что ей можно сколько угодно, и она почти благодарна ему за это. Лидерам тоже нужна опора, даже если опоре сейчас не меньше нужна опора, и даже если эта опора — Хакон. — Ренегаты заняли телевышку. Тот едва не скатывается с койки. — Что? Поэтому она и не хотела говорить. Сложновато вот так в лицо сообщать бегунам, что ты проглядела то, что им дорого, даже если твоей вины в этом вроде нет. У Фрэнка бы сердце отказало, если бы он узнал. — Когда? — Со вчерашнего дня. Отвлечь двоих лучших бегунов друг на друга, пока ренегаты всей толпой штурмуют вышку — план Джека был жестоко прост. Жаль, что его исполнение он уже не увидит. — И чего ты молчишь-то? Лоан небрежно пожимает плечами. Днём раньше, днём позже — обратно выдирать вышку всё равно придётся долго и с зубами. — Не говори, что собиралась лезть туда одна. — Нет, конечно, — фыркает она, — Кто в здравом уме… Оба застывают, как пришибленные, и с испугом пялятся друг другу в глаза. Ясное дело — кто. — А, — пересохшее горло не даёт Хакону закончить вопрос. Лоан отворачивается, чтобы не видеть в нём отражение собственного ужаса, и чтоб паника между ними не умножилась на два. — Эйден, где ты? — строго командует она в рацию, но голос всё равно дрожит, — Ответь. Хакона в комнате уже нет.

***

Кровь фонтанчиком брызгает из глотки и заливает перекошенное лицо, булькающие хрипы расходятся эхом по пустому залу. На этом этаже осталось ещё двое. В голове гудит от усталости и инфекции; ренегатов почти не видно в скупом свете и сквозь пелену перед глазами, и Эйден бьёт наугад. Вроде попадает, судя по мягкому, упругому ощущению под топором и рваному болезненному рыку чуть выше. Пнуть, срывая тело с лезвия, и готов. За спиной со свистом рассекается воздух. Эйден успевает обернуться и заблокировать, но не выдерживает силы удара и подкашивается к полу. Перенапряжённые руки дрожат и не слушаются. Медленно, слишком медленно. Он мучительно, как в покадровой съемке выставляет руку с топором, надеясь выдержать хотя бы ещё один замах. Проверить не успевает: в горло ренегата, чуть выше кадыка, вгрызается нож, и тот с растерянным хрипом хватается за шею. Оборачивается к бросавшему и совершает огромную ошибку — второй нож влетает глубоко в глаз, и тело бесполезной куклой валится на землю. Хакон останавливается в нескольких шагах и тяжёло упирается в колени, переводя дыхание. — Ты жив, — выпаливает он. Эйден поднимается как-то язвительно, слишком гордо для человека, который только что чуть не остался без руки. Стоят, молчат. Где-то через несколько стен ревут одинокие заражённые. Кряхтит помирающий ренегат. Первым на удивление не выдерживает Эйден. — Скажешь уже что-нибудь? У Хакона было достаточно времени, чтобы сочинить целую поэму, но сейчас приходится скомкать метафорические листки и выкинуть их в метафорическую мусорную корзину, потому что всё не то. Не те слова и не тот зритель. — А ты станешь слушать? Хакон пытается улыбнуться, но вымученно, больно. Эйден видит в этом неуместный укор и кивает: — Отлично поговорили. — Я налажал, — тут же торопится Хакон, пока Эйден не развернулся и не пропал опять в тёмных этажах. Тот останавливается и смотрит. — Я подвёл тебя, — Хакон делает ощутимую паузу, — Снова. Эйден молчит. — Ты пострадал по моей вине. Если бы я не… — Зачем ты пересказываешь мне то, что я и так знаю? Хакон умеет признавать свои ошибки, как никто другой, и научился принимать их горькие последствия. Осталось научиться их не совершать. И неплохо бы ещё извиняться. — Прости. Эйден театрально всплёскивает руками: полюбуйтесь на это. Увы, из зрителей присутствует лишь полуживой ренегат, который слишком занят кровопотерей, чтобы следить за происходящим. — Это всё? Хакон шумно выдыхает. — Я не знал, что так выйдет. — Конечно. — У меня не было выбора. — Разумеется. Спокойный язвительный тон слоями соскабливает с Хакона кожу, доходя до нервов. — К сожалению, — нарочито подчёркивает он сквозь зубы, — Я знаю ренегатов лучше, чем вы все вместе с твоим Хуаном. Эйден дёргает скулой. — Они были преданы Вальцу, — Хакон с досадой жестикулирует, пытаясь донести мысль, — А после его смерти… Как думаешь, на кого бы они кинулись в первую очередь? Да я бы и дня не прожил! — Поэтому передал их другому маньяку. — Джек маньяк, но не безумец. С ним можно было договориться, — Хакон старается не замечать, что Эйден глядит на него, как на умалишённого, — Что? Он бы убил тебя. Это был первый пункт в его списке дел. Твоя безопасность была не его условием, а моим, иначе я бы вообще не стал с ним работать. Я пытался тебя защитить. Эйден слышал это слишком часто, и перестал воспринимать смысл. — То есть, — спокойно подытоживает он, а самого потряхивает, потому что уже кипит и свистит сквозь крышку, — Ренегаты хотели убить тебя, Джек хотел убить меня. И ты решил, что познакомить их — отличная идея? Хакон вздыхает и начинает заново. — Ренегатов нужно было собрать под одним командованием. А Джек… — Да насрать мне на Джека и ренегатов! Окрик звенит по пустому этажу, и оба затихают, словно потревожили что-то, чего не стоило. Один молчит пристыженно, второй — собирая силы, потому что никто тут Хакона слушать больше не собирается. — Дело в тебе, — наконец добавляет Эйден чуть тише, — Как ты не понимаешь? Понимает, конечно. — Прости. — В жопу засунь своё прости. Хакон раздражённо цыкает и отводит взгляд. Он готов до бесконечности отвечать за свои конкретные поступки, но извиняться вообще за всё, за всю свою суть не согласен даже перед Эйденом. Особенно перед Эйденом. Потому что в чужом глазу такое же бревно, просто другим шрифтом. — Хочешь честности? — цепляется он, и Эйден хмурится, — Давай, ответь. Что у нас происходит? А это уже совсем не по правилам, вне поля, но никого не волнует. — Ничего. — Ага, — кивает Хакон, и осмеливается шагнуть ближе. Эйден напряжённо следит, — Поэтому ты сначала шарахаешься от меня, а потом прибегаешь: «Привет, трахни по-братски». — Заткнись, — Эйден нервно фыркает и закатывает глаза. — Не тебе говорить о честности, ой, не тебе. Хакон делает ещё шаг, проверяя. — По моей вине другие не страдают, — зачем-то оправдывается Эйден. Недостаточно уверенно, потому что знает, что это не так. — Думаешь? Ренегаты не в счёт. Эйдену не нравится ни направление разговора, ни близость Хакона, поэтому он предупреждающе толкает его в плечи. Тот лишь небрежно отмахивается и не отходит. — Если бы ты перестал считать себя самым умным… — Если бы ты перестал бежать от любых сложностей! — Я? — Эйден бесится и толкает сильнее, — До тебя ещё расти и расти! — Ты ведёшь себя, как ребёнок! — Кто тут ещё ребёнок! — Это называется проецирование, — вдруг слабо шуршит умирающий ренегат, и почему-то вздыхает. Мог ведь получить высшее образование, как мама говорила, а не это всё. — Хуецирование! — вскидывается на него Хакон, а Эйден без лишних слов всаживает ренегату в грудь его же тесак, валяющийся рядом. Несостоявшийся психолог хрипит и затихает окончательно, но он проворачивает ещё раз, чтобы наверняка. Хакон морщится и дёргает Эйдена за локоть. — Прекрати. Он мёртв. Эйден с силой вырывает руку, но Хакон цепляет другую, ощутимо встряхивает за плечи и пытается поймать тёмный взгляд. — В тебе осталось хоть что-то от человека?! Эйден смотрит уязвлённо, больно, и с досадой отталкивает его от себя. Хакон не сопротивляется, потому что теперь действительно переборщил. — Я не хотел. Не хотел, но сказал. И, кажется, как в воду глядел, потому что Эйден вдруг судорожно втягивает воздух и вцепляется в запястье, сдерживая крупную дрожь. Только не сейчас. — Эйден. — Уйди, — еле слышно просит он. Хакон упрямо мотает головой. — Нет. Не в этот раз. — Хакон, я не шучу, пожалуйста, уйди! Эйден срывается на рык и вскидывает голову. Хакон холодеет. Он догадывается, что означают эти зрачки и мигающий биомаркер, и инстинктивно делает шаг назад. Но остаётся стоять. — Я не уйду, — чуть менее уверенно сглатывает он, но тут же повторяет твёрже, — Я без тебя отсюда не уйду. Едва сдерживаемый приступ сгибает Эйдена к полу. — Пожалуйста, — давится он, стиснув зубы. Голова гудит, как перегретая турбина, зрение вспыхивает жёлтым, болезненным. Обеспокоенный силуэт перед ним расплывается и вдруг снова режет ясностью и чёткостью, а Эйден с ужасом осознаёт, что не может вспомнить его имя. Кто это? Враг? Друг? Он сделал нам больно. Почему он не бежит? Он должен за это ответить. — Ты всегда уходишь, сделай это и сейчас! Хакону ещё не приходилось слышать, как меняется голос Эйдена, когда тот сохраняет способность говорить. Не голос, рёв раненого зверя. Низкий, воющий, от которого вся кровь застывает и не доходит до сердца, потому что она тебе больше не нужна — ты всё равно уже потенциальный труп. — Я не уйду, — тихо повторяет Хакон. Эйден взвывает как от острой боли и кидается к нему. Удар такой силы, что сбивает с ног и перехватывает дыхание, а в глазах вспыхивает и тут же мучительно темнеет от встречи затылка с полом. Хакон пытается вдохнуть, но мешают сильные пальцы вокруг горла. Интересно, от чего он умрёт быстрее — от нехватки воздуха или перелома шеи? Умирать не хочется. Как-то не вовремя. И даже не на берегу, как планировал, и трезвый, и вообще как-то некрасиво. Ещё колено так неудобно подмялось, но не попросишь же сдвинуться. А заражённые обглодают его до косточек уже завтра или даже сегодня. Иронично, что именно здесь, на вышке. — Почему ты не сопротивляешься?! Хакон пытается сфокусировать взгляд и запоздало соображает, что его руки так и лежат мирно на земле, даже не пытаясь защищаться. И вовсе не потому, что это бесполезно. — Тебе станет легче, если буду? — сипит он. Эйден не понимает вопроса и глупо смотрит. Хватка чуть слабеет, но тут же снова сжимается: — Я сейчас убью тебя, понимаешь? Хакон с трудом кивает, насколько это возможно физически. По краям зрения пульсируют и разрастаются красные пятна, и он почему-то уверен, что когда они затянут всё — то всё. Эйдена перебирает судорогой, и он с тяжёлым выдохом разжимает непослушные пальцы, на секунду совладав с собой. Мокрый горячий лоб устало опускается Хакону на грудь. — Пошёл ты, — низко, почти не слышно хрипит он, — Пошёл ты и твоя извращенная жертвенность. Не нужна она мне. Наверное, он бы всё-таки не смог. Специально — точно нет, даже если хочется так, что колотит, и даже если бы это решило столько проблем. Хакон пытается дотронуться до руки, но Эйден чувствует это за миллиметр и шарахается, как зверь от огня. Встряхивает головой, вскакивает и уносится вглубь здания, к себе подобным, пока не накрыло снова. Хакон прикрывает глаза и терпеливо ждёт, когда всё внутри перестанет колоть и резать, а тело не развалится от одного движения. После медленно садится и глядит в темноту. Надо идти искать. Хакон не торопится и осторожно ковыляет по коридорам. Из здания Эйден не уйдёт, а на удивление целые заражённые подсказывают, что ему было не до них. Значит, он где-то прячется. В темноте легко заметить отблески фиолетового из щели под дверью, как маяк посреди ночи. Хакон неловко останавливается в двух шагах и даже думает постучать, но тут же яростно трясет головой на такую глупость. Там не обиженный подросток. Там взрослый, которому больно, и ребёнок, которого надо отсюда забрать. В углу сидит маленькое, тёмное и грустное. Эйден не поднимает головы из коленей, но догадывается, что это Хакон. — Эйден, — мягко зовёт тот. «Эйди», — эхом отзывается Мия, и он вздрагивает, как от холода, и со всхлипом прижимает к себе колени крепче. Хакон осторожно опускается перед ним на корточки и долго смотрит на тёмную макушку и полоску лба над сложенными локтями. — Пошли домой. Высовывается один опухший глаз, второй. Хакон тяжко поднимается, мечтает об отпуске и протягивает ладонь. Её принимают.