Уходя закрывайте за собой дверь и гасите всех

Где-то наверху оконная створка методично стучит от ветра. Стук, скрип, стук, скрип, жалобная мелодия прилипает к стенкам мозга. За узкими окнами видно куски молочного неба — на улице сомнительный, но день. Скудного пасмурного света хватает, чтобы различать на бетонном полу кляксы крови, тёмные, почти чёрные. Кажется, его. — Ещё. Наждачный голос Джека командует тихо и уверенно; Эйден так же тихо и уверенно складывается пополам от пинка по печени. Ренегаты послушны и тщательны, как измельчитель для бумаг: закинь, нажми кнопку и смотри, как разбирает на куски. Вначале что-то, может, и спрашивали, но лишь по старой доброй пыточной традиции. Джеку нужны не ответы, а месть. И ещё немножко — показательная казнь. — Ещё. В ушах звон, во рту металл, перед глазами бетон. Воздух втягивается в горящие лёгкие жадными хрипами, каждый слабее предыдущего. Эйден отстранённо подмечает, что хотя бы дышит. Мир распадается на острые неравномерные фрагменты и наблюдается будто со стороны, не с ним. Бетон, кровь. Кровь, бетон. Ботинки ренегатов, онемевшие пальцы, какая-то кость точно сломана, может, две. Стяжка за спиной больно режет запястья. Ему бы лишь успеть подняться на ноги. — Джек! Голос тревожно отражается от дальней стены и возвращается обратно. Кажется, принадлежит Хакону, но для этого надо как-то поднять голову и посмотреть. Перед глазами мутнеют две крепкие фигуры, преградившие путь третьей. Дышать становится чуть легче. Он здесь. Он его нашёл. — Хватит! Был уговор… Джеку, видимо, плевать и на уговоры, и на Хакона, потому что его появление он даже не замечает. — Ещё. Хакон дёргается так, будто это об его лицо стёсывают ботинок, и это он с едва слышным стоном валится на бок, сплёвывая кровь. — Посмотри, — небрежно кивает Джек, — Он жив. Ты тоже. Я своё слово держу. Формальности соблюдены, Эйден дышит. Слишком бодро, по мнению Джека. — Ещё. — Твою мать! Хакон рвётся то в одну, то в другую сторону, но две пары рук держат крепко. — Знаешь, что мне нравится в людях Вальца? — доверительно сообщает Джек, когда Эйден смелеет и поднимает взгляд, — Они исполнительны. Ренегаты и впрямь послушно, даже лениво ждут команд, и руки не поднимут без дополнительного приказа: уже наигрались, а убить пилигрима им так и не дали. Но Джек имеет в виду не их. — Иногда, конечно, нужно надавить. Фрагменты медленно, неохотно собираются обратно. Натыкаются друг на друга, не совпадают краями. Почему он здесь? — У тебя хватает запасов и людей, — торопится Хакон, пока Джек не успел дать очередную отмашку, — Я уже передал всё, что знал. Какого хрена ты творишь? Джек не спешит отвечать, какого хрена он творит, и продолжает буднично советоваться с Эйденом, который присутствует в разговоре лишь наполовину. — Как думаешь: мне ему верить? Спрашивает серьёзно, вдумчиво, будто ответ Эйдена действительно на что-то влияет. А Хакон заранее догадывается, что тот скажет — уже видел это выражение на его лице. — Не вмешивай его. Он ничего не... — Я разговариваю не с тобой! Джек делает резкий шаг в его сторону, и хватка на руках крепчает как по команде. Хакон на всякий случай затыкается, потому что со спокойными миротворцами, даже бывшими, обычно договариваться проще. Джек же считает, что с некоторыми людьми договариваться бесполезно, но лишь раздражённо поправляет мундир, скрадывая вспышку гнева. Никто в этом городе не ценит субординацию и дисциплину, и это утомляет. Миротворцы гораздо реже позволяли себе лезть командиру поперёк горла. — Ну? — нетерпеливо требует он, снова обернувшись к Эйдену. Повторять не нужно, тот услышал и понял ещё в первый раз. — Нет. Слабый голос режет уши. Простой вопрос, простой ответ. Хакон ловит его усталый взгляд и едва не оседает на землю, внезапно растеряв все силы. — Вот как, — с интересом кивает Джек. Эйдену не обязательно знать деталей. Само присутствие здесь Хакона говорит достаточно. Что там у них, уговор? Поможем вам собрать армию ренегатов в кратчайшие сроки? В двух шагах стоит человек, которого он почти пустил в ту часть души, где раньше проживала Мия. Разбитое тело ноет и до сих пор ищет в нём защиту. Разум кричит: враг. Эйден уже не знает, чему из этого верить, но точно не Хакону. — Пожалуйста, — тихо просит тот, неизвестно к кому именно обращаясь. — Никому не нравится, когда их обманывают, Хакон. Хочется вскочить и броситься на Джека, потому что это его не касается, и потому что он прав. Напряжение встаёт комом и душит. Эйден снова пусто и уязвимо глядит в пол. Джек замечает, как тот гаснет, и почти удивляется. — Ты действительно даже не догадывался, да? Лучше бы опять скомандовал «Ещё». — Прекрати, — порывается Хакон. — Предатель и предатель, — бормочет Джек, — Отличная команда. Хакон не сразу понимает, откуда взялось два предателя. В тишине звенит тихий сдавленный смешок. Смеется не Хакон и не Джек. — Так всё из-за этого? Из-за телевышки? — Эйден вскидывает голову, — Никак не можешь успокоиться? Джек решает лично доказать, что он вполне спокоен, поэтому в два шага сокращает расстояние и рывком ставит его на ноги. Хакон машинально дёргается к ним, как привязанный за ниточки. — Осторожнее, — хрипит Джек, вцепившись в ворот, — Я не позволю смотреть на меня свысока. — Ты грозился её вернуть, — напоминает Эйден, и за издевательский тон его встряхивают сильнее. — Верну. Это был мой план, моя вышка — не шайки пьяниц! Вывести Джека оказывается гораздо проще, чем выкрутить руки из стяжки. Эйден пытается снова и снова: если потянуть время, то успеет. — Вышка всегда принадлежала Фрэнку и бегунам. От негодования Джек заходится долгим болезненным кашлем и с досадой отталкивает Эйдена, не в силах продолжать угрозы. Тот пошатывается, но стоит. Хакон ловит взгляд. Секундный, почти случайный. «Приготовься». — Нет, — Джек наконец переводит дыхание и брезгливо вытирает рот, — Могла бы, но нет. И ты сам знаешь, кто в этом виноват. Он оборачивается к Хакону и доброжелательно кивает, будто прощаясь. — Спасибо за помощь. Тот запоздало понимает, что допустил ошибку ещё в самом начале. Ему бы быть хитрее, напридумывать, отвлечь, но тест Эйденом так глупо провален. Если не соврал и действительно сообщил всё — Джеку больше не нужен. Если соврал — не нужен из принципа, как паршивая овца в стаде. Вот и весь уговор. Джек окидывает взглядом изголодавшихся ренегатов, ждущих приказа. — Убить обоих. Хакон успевает выхватить топор. Один выводится из строя сразу, с воплем хватаясь за подрубленное колено, второй просвистывает резаком в сантиметре от лица. Два на него, три на Эйдена. Быстрый бросок кинжала в глаз, тело тяжело плюхается на землю, и пропорция выравнивается. Благодарностей не следует: Эйден слишком занят тем, что держит оставшихся на расстоянии. Хакон кидается к нему, пока его не успели окружить, хватает за предплечье и резко дёргает к себе, чтобы успеть срезать стяжку. Эйден от его прикосновения ощутимо напрягается и почти вырывает руки. Хакон торопится и случайно полосит ему по коже. Быстрее, тень слева. Оттолкнуть Эйдена и увернуться самому. Не успел: резак прошивает куртку, вспарывает бок, и Хакон с рваным выдохом оседает к земле. Эйден подхватывает выпавший топор и пробивает виновному ренегату грудь. Вместо «Ты в порядке?» — небрежный быстрый тычок в плечо, на большее его не хватает. Вместо «Бывало лучше, но жив, спасибо, что беспокоишься, кстати, рад, что ты тоже в порядке» — кивок. Нехороший такой кивок, вымученный. Но травмы они посчитают после. Эйден в очередной раз поражает его своей живучестью. Прихрамывает, едва стоит на ногах, но поводит уставшими плечами и удобнее хватает топор. Кажется, его можно переехать катком, и он вылезет и переедет каток в ответ. Оставшиеся ренегаты это понимают, как и то, что их точно не оставят в живых. Хакон отползает к стене и с досадой смотрит на мокрое, тёмное, расплывающееся под прижатой ладонью. Не смертельно, но тяжко. Он осторожно откидывает голову и старается дышать как можно мельче, короткими поверхностными урывками. Пользы от него никакой, Эйден справится сам. Как и всегда. Джека такой расклад не устраивает. Последний ренегат шлёпается на землю, и короткая тишина снова нарушается его тяжёлым рваным голосом. — Бесполезный сброд, — цедит он, оглядывая тела. Эйден меняет топор на резак, которым ранили Хакона, и пробует, взвешивает в руке. Вдумчиво, не торопясь. Несмотря ни на что, Джек — честный боец, даже старомодный, ему нужна дуэль с чётким началом и концом. С силой придётся бороться силой, и выйдет отсюда лишь один. Хакон не видит в этом ничего честного. Эйден сейчас держится на боли и злости, против ренегатов — отличная смесь, на их языке, против Джека — вряд ли. Хакон медленно, с усилием поднимается, готовый в любой момент сделать… хоть что-то. Двое калек против одного целого и здорового. Относительно здорового. Надрывный кашель мешает Джеку сосредоточиться, а Эйден не ждёт, пока тот отдышится. Каждая заминка уравнивает шансы, перевешивает в другую сторону, и Джеку всё труднее возвращаться на ноги. — Ты рушишь всё, к чему прикасаешься, — хрипит он, — Когда ты угомонишься? Никогда, читается в ледяном взгляде. Хотел бы, но пока нет такой возможности. Хакон замечает, как движения становятся жёстче, прицельнее, и почему-то холодеет. По телу Эйдена можно читать его мысли, открыто, как книгу, если знать язык. Хакон считает, что знает. Эйден не пытается защищаться: он пытается убить. Особо сильный приступ кашля выводит Джека из строя, и он неудобно падает на колено. Над головой тут же взлетает резак, не теряя времени. — Эйден, стой! Хакон порывается вперёд, но не успевает. Лезвие с мерзким звуком прорубает кожу, связки, хрящи. Сначала падает голова Джека, затем эхом и он сам. Суд решил, суд казнил. Голова чуть перекатывается и оборачивается к Хакону застывшей гримасой. Кажется, будто Джек не верит в свою же смерть, и всё ещё старается сохранять самообладание и гордость, но это сложновато, когда голова отдельно от тела. От встречи с остекленевшими глазами Хакон шумно выдыхает и зачем-то хватается за собственную шею. Эйден осматривается. Чисто и тихо, створка всё так же хлопает, ренегаты точно мертвы. Но что-то беспокоит и не позволяет сложить оружие. — Их было слишком мало, — озвучивает Хакон, прослеживая его взгляд, — Мне это не нравится. Нам лучше… Нестерпимо больно. Лучше бы пнул, ударил, добил, но Эйден просто смотрит, и Хакона прошибает. Смотрит молча, пусто, никак. Не осталось ничего. «Что же ты натворил?» Тело тяжелеет, как чугунное, тянет к земле. Рана на боку расползается огнём, но плевать на неё. Во рту уже привычная горечь, невыносимая, отравляющая. В груди спирает так, что хочется её вскрыть, лишь бы прекратилось. — Послушай, — осторожно пробует он, — Ты имеешь право злиться. И морщится от звука своего же голоса. Что бы он ни сказал, Эйден не поверит. Он сам не поверит. — Чёрт, всё пошло не так, — Хакон с досадой хватается за голову, — Я понимаю, как это выглядит, но… — Мне не интересно, Хакон. Эйден устал. Выкручен, как мокрая тряпка, выжат почти насухо и брошен в угол догнивать. Он ненадолго опускает взгляд, задумавшись, и чему-то слабо усмехается на грани со всхлипом. И обречённо качает головой. — Делай что хочешь, — он равнодушно пожимает плечами, — Какая разница. Раны затянутся, заживут. Он научится не верить. Встанет и пойдёт дальше, как всегда. Хакон не пытается его догнать, потому что ногами такое расстояние не пересечь.