опиум

- Ну и что в итоге? - Ну… - Вадим сделал затяжку, пуская едкий дым в легкие. Он задумчивым взглядом осматривал серые стены (хотя они и были бежевыми, все равно цвета его мозг больше не хотел различать), сидя на скрипучем стуле. – Его признали невменяемым и упекли в психушку, а меня отпустили. Мило, не правда ли? - Ты хоть раз навестил его? – Дима с нескрываемой брезгливостью косился на слой пыли, покрывающий деревянный пол. - А должен был? – Самойлов пьяно рассмеялся. – Пусть лечится, мне психи поблизости не нужны. - Пьешь тогда почему? – Хакимов перевел взгляд на стол с пустыми стеклянными бутылками. - Прихожу в гнев, только вспоминая те проклятые месяцы, что потратил на него. Черт, блять.       Барабанщик лишь пожал плечами. Ему нечего было ответить, хоть он и понимал, что в этот раз Вадим не прав. Черт знает, что творится с Глебом где-то в дурке, но без старшего брата ему точно хуже.

***

      Глеб царапает ногтями злосчастную стену, как будто он сможет пробраться сквозь нее. Жалеет ли он о своем поступке? Да. Хочет ли он вернуться? Конечно, да.       Тусклый свет проникал сквозь решетку на окне, находящемся почти под потолком. Глеб сидел в углу, сжимая в руках больничную пижаму. Он опустошенным взглядом пялился вперед, не смея сдвинуться с места, да и просто пошевелить конечностями. Все физиологические потребности резко отошли на второй план, а весь мир находился за толстым слоем защитной пленки. Самойлов-младший больше не был человеком, скорее просто глазами и ушами.       Он много чего видел и слышал: кровь, откушенный палец, выдернутые из головы клочки чужих волос, истошные вопли, дикие нескончаемые бредни. Но музыкант никогда не обращал на это внимания, просто отмечая и делая нужные выводы. Он не должен быть здесь, он здесь по ошибке. Это – не его место. Глеб не настолько псих, в его голове не болтает Ленин с Винни-Пухом, у него нет навязчивых идей съесть чужую руку, до жути похожую на булку.       И он пытался доказать, на что ему лишь смеялись в лицо, загоняя обратно в палату. Уже там кололи лекарство, и Глеб падал в небытие. После третьей такой же самой попытки, Самойлов сдался. Смысла доказывать что-то не было. Мужчина делал вид нормального человека, чтобы побыстрее выйти на свободу. Но сколько уже прошло минут? Точно ли его собираются выпустить?       Сначала Глеб пытался жить: ел мерзкую пищу, запихивая в свой рот, а потом глотал, заставляя поныть бедный, неприспособленный желудок; ходил в туалет, где его постоянно кто-либо задевал, доставал и иногда даже домогались; выслушивать бесконечную речь психически нездоровых людей, внушающих себе, что говорили с Сатаной, пили чай с Пушкином и танцевали самбу с Гитлером. Но время шло, Самойлов думал, что скоро сам спятит. Мужчина забился в угол, словно жалкий котенок, и стал ждать.       Глеб стал абсолютно послушным, молчаливым и покорным. Что бы ему не подсунули под нос – выпьет, что бы ни сказали сделать - сделает. Так было до того момента, пока солист не перестал ощущать себя живым. Тело стало резиновым, – боже, какое оно мягкое и упругое! – разум просто плавал в пространстве, не соображая. Поняв это, Самойлов впал в истерику, и его опять же напичкали лекарствами. Только потом он смог смириться, хоть в голове и творилась полная каша, которую уже некому разгребать.       Некому… Потому что никого и не было! Глеб помнил Вадима до конца, все ждал его, хотя бы какую-то передачу. Но старшего брата все не было, не было, и не было. Самойлов, словно Хатико, сидел у двери и высматривал знакомый силуэт, своими круглыми и красными от слез, глазами. Солист подумать не мог, что Вадим и вовсе не собирался приходить. Глеб до последнего надеялся, что брат просто не может, не получается, не пускают в конце концов!       Как же наивно! Наивно верить, сидеть, думать о нем, когда тот и не вспоминает. Наивно, но главное, что до конца. Солист был верен своим убеждениям до конца, и знал, что Вадим хороший. Он внушал себе, что старший брат отличный человек, добрый и сочувствующий. Глеб до крови кусал ярко-алые губы, впивался ногтями в колено, беззвучно ревел. Все это время он знал лишь одно – Вадик придет, спасет, обнимет, вытащит. Ну и все равно, что именно наговорил старший тогда! Оступился, с кем ни бывает…       Глеб пустой. Полностью. Сколько прошло? Месяц, два, а может и три? Всевозможные занятия переделаны, всевозможные мысли обдуманы. Психика тоже разрушена на сто процентов, благодаря этой психушке. Единственное, теплящееся в сердце, чувство «любовь», тоже потухло. Вадим… Не придет. Пришло страшное осознание, отчего Самойлову стало мерзко от себя. Какой же Глеб простодушный, а Вадим…       Солист выдал бы множество ругательств, но вовремя понял, что вины старшего нет. Вадим сказал – Вадим сделал. И главное, что все правильно! Глеб слепой предатель, не видел всей заботы, не чувствовал ее. Он смог оценить ее по достоинству, когда лишился полностью. Какая глупая, очевидная и ненужная мораль. Зачем он вообще пришел к ней? В чем смысл сейчас рассуждать об этом?       Глебу смешно.        Он ненавидит Вадима так же, как и любит.       Так слепо, глупо, неуместно…       Боже, Вадим, посмотри, что ты сделал!       Посмотри, где я сейчас сижу, что со мной? Мои волосы мерзко отросли, я не стриг их уже очень давно, да и не мыл в придачу. Мое тело настолько ослабло, что я не вставал с матраса уже день. Мне не скучно, нет. Все происходящее лишь аудиокнига, а я слушаю ее в постоянном предсонном состоянии.       Все соседи по палате Глеба всегда оказывались чересчур психами, оттого нередко переводились в одиночные камеры. Самойлов никогда не защищался, и, по истечении трех месяцев, все его тело полностью окутали нескончаемые гематомы. Если бы не успевший вовремя санитар, солист мог лишиться мизинца на левой руке. Так вообще не дело.       Глеб не думал, не ощущал, не надеялся. Все потеряло цвета и краски. Имя Вадим, так часто произносимое вслух шепотом, истошным криком, и нередко в мыслях, стало именем нарицательным, синонимом ко всему плохому. Самойлов-младший просто мечтал увидеть брата, узнать, что в его голове. Каково там?       Глеб исцарапал стены его именем, Глеб выучил наизусть весь последний монолог, проигрывая в голове, Глеб сильно прижимал к себе подушку, представляя именно его. Этого чертового, мерзкого, проклятого, грубого и злого Вадима! Глеб ненавидит его всем сердцем, Глеб любит его всей душой.       Так странно и неправильно.       Так пугающе и бессмысленно.       Безысходно.       Так до жути глупо, словно остатки мозгов были высушены и вытащены из черепной коробки.       Словно Глеб под действием вечного наркотика, но уже не достигает чувства эйфории, а работа разума все замедляется.       Словно сон, не имеющий смысла, но с очевидным концом.

Опиум.