Ничего не было.

— П-погоди, мы так не договаривались. — Прости хён, но ты ведь знаешь, что…

°•°•°

Чёртовы съёмки, будь они неладны. Чёртово солнце, что так редко бесило, но сейчас Хёнджин ненавидел его всеми фибрами души. Чёртовы стилисты, которые уже не первую группу одевают и знают, что для большего успеха нужно выводить макне, как говорится, on top. И чёртов Ян Чонин, хитрый лис, согласившийся на это прямо на глазах у (глупого кролика) Хвана, при том ещё на лице с такой до злости нахальной лисьей улыбкой. Он мог бы и отказаться, причём это принесло ему бы большее удовольствие, чем сейчас чувствовать себя неловко даже из-за случайного взгляда стаффа; но поиздеваться над тем, кто сам не хочет признавать взаимность — разве не прекрасно? Тем более, Чонин уверен, Хёнджину очень понравится. Так, что потом к себе пригласит. А если не пригласит — не беда, ручка у Хвана на двери всегда заедала, а легко поддавалась только Чонину. Если Архимед не идёт к горе, то гора идёт к Архимеду, так вроде? С какого-то момента (с дебюта) Чонин двусторонне относится к съёмкам. Они ему совершенно не нравятся и при том он ждет их с нетерпением. И объяснением обоим этим чувствам являлся один объект — Хван Хёнджин. В общаге они живут в разных комнатах, а Хан отучивается храпеть по ночам, так что причину с каждым разом Чонину найти всё труднее. Хёнджину же легче становится с каждым днём, зная, что «пророчество» макне с всё меньшей вероятностью может сбыться. И вот, в общаге наедине они остаться не могут, на ночь отпрашиваться сложно, и единственный вариант, где он может насладиться чужим вниманием, а именно Хёнджиновым, — это съёмки. С другой стороны, внимание Хвана ведь не только он получает, и это являлось своеобразным минусом; нет, дело не в том, что Хёнджин общается с другими, а что из-за этого мало его времени Чонину удаётся заполучить. Но вернёмся к Хёнджину и его ненависти к сегодняшним съёмкам. — Хёнджин-а, что-то случилось? — Хан, пока никто не слышит, что он неформально обращается к своему хёну на съёмочной площадке. — Хён, ты, похоже, сильно напряжен. Принести тебе чая? — Феликс. — Я бы конечно сейчас пошутил, но ты весь как на иголках. Голова не болит? — Минхо. Да нет, он «в полном порядке», просто макне слишком не макне сегодня (но это не сейчас началось). А так — ничего. — Хён, что-то случилось? Ничего не болит? И он тут. Главный виновник. И чего он так подлизывается сегодня? Ещё и ходит — руки в брюки, грудную клетку немного выпячивает, а там разрез — будь здоров, в разрезе сеточка тёмная виднеется, мелкая такая, практически прозрачная. Одним словом — красота не описуемая. Только пялиться открыто неприлично, да и если хозяин этой красоты заметит — не отстанет ни за что. Хотя у Хёнджина костюм был с разрезами на рёбрах, где в просветах на коже временные тату, и партия в хореографии по откровеннее, но «Вы не понимаете, это другое». Было в Чонине что-то эдакое, какой-то особый шарм, хотя Хёнджин знает, что всем «нюансам» тот учился у него самого. — Можем начинать? Ребята в один голос согласились. — Тогда все по местам! Первый дубль, второй, третий. Чонин постоянно то наступает Хёнджину на пятки, то локтем случайно пихает, один раз чуть по носу не дал. Хёнджин терпел, терпел, а потом терпение кончилось. И тут масла в огонь подлило его начальное состояние. — Следи за своими руками, баран! Уже третий раз меня задел! — Ты чего кричишь на меня? — спокойным тоном спрашивает Чонин. — По-аккуратнее можно двигаться, бревно что ли?! — А ты за языком своим последи, если старше, не значит что можешь орать направо и налево всё, что захочешь! — Да потому что ты мешаешь мне! — Хёнджину определённо стоило договорить фразу для понятности. — Я мешаю, значит! Может мне вообще уйти?! — Базар закрывается! Разошлись по разным углам! — прикрикнул Минхо. Благо, отснятого материала хватило, а вставки с каждым участником решили снять завтра — всё равно сегодня больше ничего не успеют. Повезло. По приезде в общежитие эти двое так и не разговаривали. Другие тоже их не трогали — это личные тёрки. Где-то перед сном Чонин выходил из комнаты с подушкой в руках. — Джисон-а, ты не против, если я тебя оставлю на пол часика? Мне надо сходить извиниться перед Хёнджином. — Без проблем, Айен-и. Если хочешь, можешь остаться там на ночь, я прикрою, — «Только не шумите» — добавил у себя в голове Хан. Да, спасибо, Джисон, мы знаем, что ты знаешь, что, на самом деле, уже все знают, но молчат в тряпочку, ибо не повадно такой информацией раскидываться. Стук в дверь (флэшбэки backdoor). Макне приоткрывает её, просовывая в щель лицо. — Хён, мы можем поговорить? — Зачем? — короткий и колючий ответ. — Я… я хотел извиниться за сегодня… просто. Пустишь? — Валяй, — Хёнджин не любил это слово, оно звучало как-то по-быдлятски и совсем не культурно, но сейчас, как назло, нормально общаться не хотелось. — Спасибо, — тихо отвечает Чонин, проходит в комнату и закрывает за собой дверь. Он сел на кровать рядом с Хёнджином, который уже поменял лежачее положение на сидячее, положил свою подушку на колени и… усмехнулся? Чего, блин? — Ты извиняться пришёл или хохотать? — Прости, Хёнджин, просто я вспомнил наш разговор на кухне несколько недель назад, — опять смешок, — А сейчас ты собственноручно позволил мне запереть тебя. Так вот оно что. Да, Хенджин, ты попал. — Только попробуй, мелкий. Я твоей матери позвоню и всё расскажу, и плевал я, что тебе уже два десятка. — Боже, нашёл чем пугать — мне что, пять лет? Это во-первых. Во-вторых: лол, она всё знает, и даже намного большее время, чем ты. И она дала добро, если мы с тобой сойдёмся. Но увы, ты, высокий баклан, — Чонин еле ощутимо щёлкнул Хвана по носу, — старательно пытаешься сопротивляться мне и самому себе в придачу. Чонин говорил на языке фактов, и спорить было бесполезно, они оба это понимали. Хёнджин тем самым был загнан в угол. — Я всё ещё жду извинений. — Бля-я-я-ять, какой ты муторный, — организовав из своего лица милую мордашку, Чонин заговорил, — Хёнджин хён, прости меня пожалуйста, что задевал тебя сегодня, я совсем не специально, ты простишь меня? — протягивает мизинец в знак примирения. — Прощаю, — Хёнджин ответно сжимает чужой мизинец своим. — Ну всё, всё. Да и ты меня прости, я с утра был на взводе, не стоило на тебя крич… а-ах, что ты.? Ян Чонин, ты чёрт с лицом ангела. Хван Хёнджин, ты ёбаный балбес. Чонин прижался к Хёнджину, обнимая его и положив голову на плечо, и всё было бы хорошо, если не губы макне на шее Хвана, оставляющие бордовый засос. — Что ты сейчас сделал? Нам нельзя светить таким! — отодвигая от себя тело, шикает Хёнджин, чтобы никого не разбудить. — Тебя только это волнует? — немного разочарованно спрашивает Чонин. — Конечно нет! Какого хрена ты это сделал?! — Извиняюсь я так, — Чонин обратно лёг на Хвана. Тот напрягся. — Что-то я у других таких меток не наблюдал. — Я только перед тобой так извиняюсь. Могу ещё раз извиниться. Хотя, зачем я спрашиваю — твой ответ всё равно будет «нет», потому что, видите ли, это неправильно. Знаешь, сколько «неправильных» в мире? Не ты первый, не ты последний. А сейчас — будь добр, завали своё гомофобное ебало, с которым ты как-то существуешь, будучи геем, и дай мне тебя поцеловать. Что, скажешь, что тебе не понравится? «Неправильно», может ещё скажешь? Экран твоего телефона сейчас говорит совсем другое, высвечивая такие извращения, — на телефоне красовались откровенные хёнин фанарты стэй. — О, вау, это же ты со мной. Вот это неожиданность. Тебе самому не надоело ограничивать себя? Хван Хёнджин, ты ёбаный балбес! «Заебал», — выматерился в голове Хван. — Ты целовать будешь или нет? И не ори, нельзя чтобы нас застали за такими делами. У Чонина глаза из орбит чуть не вылезли. — Подвинься ближе, — улыбка расплылась по его лицу. Ян расценил слова Хёнджина как разрешение на отключение тормозов, но всё равно решил попридержаться. Хван закрывает глаза и ждёт секунды три. Будто не ему третий десяток идёт. Чувствует тепло на своих губах, уже знакомое тепло. Оба отмечают, что пора перестать целоваться без обязательств, вот только Чонин знает, что нужно делать, а Хёнджин старательно пытается забыть проверенный алгоритм. Чужие губы так приятно двигаются, он готовился? Так хорошо, может и правда согласиться на предложение Чонина? Хёнджин тоже начинает шевелить губами, и обоим так сладко и нежно сейчас, что не хочется прерываться. А прерваться придётся — воздух заканчивается. Пока Хёнджин ложится на постель и пытается отдышаться, Чонин продолжает свои похождения по чужому телу: обходит практически всё лицо, выцеловывает линию подбородка и мокрой дорожкой спускается по шее. — П-погоди, мы так не договаривались. — Прости хён, но ты ведь знаешь, что я не оставлю тебя в покое. — Ты… Прекрати, идиот… Не делай это так. приятно, я могу не сдержаться… — Хён, будь тише, порадуй малыша Айен-и своими хорошими поступками. — Малыш Айен-и. мф. не хочет перестать ублажать. своего хёна? — на высокой ноте сказал Хёнджин последнее слово, сдерживая тем самым стон. — Нет, малыш Айен-и хочет, чтобы хён кончил от него, — а тем временем Чонин добрался до ключиц и направился ещё ниже. — Стой. Нет, не сейчас, не сегодня, и ни в коем случае не здесь, — Хёнджин приподнялся на локтях и подвинулся назад. — Твори, что хочешь, только не смей доводить дело до секса. — Будет сделано, господин Хван, — Теперь слова Хёнджина точно означали полную свободу.