и даже спустя тысячелетие — я виноват

Быть откровенным, в последнее время Мегуми ощущает чужой взгляд на собственной коже почти перманентно. Он прожигает, колет, вызывает желание нервно почесаться; парень в целом стал напряженнее от этой своей навязчивой паранойи, что и сомкнуть глаз порой не позволяла. Да, он чувствует тот самый взгляд даже посреди ночи, то ли во сне, то ли сквозь него - нечто необъятно пугающее. Под таким пристальным наблюдением ощущаешь себя точно обнаженным, таким уязвимым, а спустя какое-то время начинаешь дергаться, нервничать все больше, сходить с ума, подмечать каждую мелочь и зацикливаться вновь и вновь. Спокойствие покинуло его с того дня. Даже в одиночестве на ограждённой толстыми, но невысокими прутьями крыше общежития он находился в зоне чьего-то внимания. Это наваждение не передать словами, конечно, в буквальном смысле вряд ли кто-то в самом деле мог столь долго за ним наблюдать, но, очевидно, Фушигуро стал центром чьих-то мыслей. И он знал, чувствовал внутренностями, каждым волоском на руке. Полнолуние было завораживающим. После продолжительных изнурительных тренировок парень позволил себе передохнуть и беззаботно насладиться моментом вымученного, вынужденного спокойствия, упорно игнорируя остроту тревожности. Здесь никого не было; пустынные безлюдные территории окружали его, летний бережный ветер игриво гулял по волосам, а белый свет луны освещал бледное заостренное в худобе лицо. Мышцы гудели из-за продолжительного напряжения, в котором он держал их весь этот день, не давая себе отдохнуть, выдохнуть. Кожа была неприятно липкой, но ощущение грязи в этот раз не раздражало из-за заслуженной усталости. Казалось, мгновение, и он окажется погруженным в тягучий сон. Нечто нежное окутало его - но вот он уже проснулся от слепящих его слипшиеся веки лучей назойливого солнца в своей комнате под чересчур теплым одеялом, в которое он был укутан от шеи до ног. Это был сон? Ощущение липкости и ломоты в теле твердили об обратном, где-то в подсознании тревожной сиреной расползалось то самое беспокойство, пребывающее с ним уже долгое время. Он всего лишь мог не запомнить, как пошел в свою комнату или, может, просто неожиданно стал лунатиком. Это предчувствие, и оно никогда не врет Фушигуро. — Я спал на крыше в форме. — в привычно спокойном тоне что-то фальшивило, являя напряжение, — Но оказался в комнате в домашней одежде. И ничего не помню, — неловко смотрит в пол, потирая затылок и ощущая очевидно удивленные взгляды своих друзей. — Думаю, ты просто устал, — парирует Нобара смятение товарища, ободряюще хлопая его по плечу - с такой силой, что Мегуми на мгновение потерял равновесие. Уж точно освежает. — У меня тоже часто бывало, что я делал глупые вещи во сне, а потом забывал и натыкался на неприятные сюрпризы, — беззаботно бормочет Итадори, наклоняясь к автомату и с любопытством, словно он прежде никогда не стоял здесь по полчаса, выбирал газировку, — Ты вчера и правда дал жару, не знаю, как ты выжил, — кивает в сторону ног, — Все колени в ссадинах. — Пустяки, — кротко отрезал Мегуми. Он вновь пожелал забраться глубоко в себя, отстраняясь от беззаботных и бессмысленных разговоров своих дорогих друзей - даже шум их голосов стал слышен точно через плотную пелену. Нет, что-то здесь и правда было не так, теперь подобное уже с трудом можно описать простым наваждением. В этот раз ему снова пришлось нагрузить себя физически, чтобы спать столь же крепко, как и прежде. Только лишь подобными методами парню удавалось отыскать свой здоровый сон, во время которого не тревожишься и не просыпаешься от каждого шума, а сны со своим неприятным, сумбурным содержанием не застают тебя врасплох. Он в который раз занимался до глубокой темноты, прямо здесь, посреди стадиона, на глазах у спящей школы и немых деревьев. Открыт, словно на ладони; такой маленький и неважный на громадной площади, его худощаво хрупкая фигура продолжала безжалостно изматывать себя в необузданном порыве. Тренировки, бег, упражнения на выносливость - он укреплял себя физически до изнеможения, пока его саднившие колени не коснулись колющей травы из-за сломившей усталости. Пожалуй, на сегодня нужно закончить и постичь в постели свой заслуженный отдых, но было бы просто чудесно, будь его кровать прямо здесь. Фушигуро одолело легкое головокружение, и он свалился окончательно, уставившись на мерцающую россыпь звёзд на цианово-темном полотне неба. Да, его обуяло спокойствие в тот момент, такое хрупкое, совсем крошечное и… Разбившееся вдребезги от ощущения постороннего присутствия, нечеловеческого, разрушительного, точно окружающий со всех сторон зыбкий хаос. Грубый мужской голос прогремел средь бездонной тишины, оглушая, заставляя беспомощно сжаться в ужасе. Его бас узнаваем, навязчив; стучит в висках каждым отголоском, но и это до того момента, как его не настигли те самые обнажающие нутро глаза. — Мегуми, — собственное имя с его уст срывалось крайне отвратительным звучанием, фальшивило, возмущало, — Твои тренировки бесполезны. — он выставил ногу рядом с чужим, расположившимся на полувлажной траве лицом, прямолинейно являя спесь. Это был тот, кого Фушигуро в своей жизни предпочел больше не видеть: уже третья их встреча лицом к лицу, и после предыдущих двух он был неимоверно сконфужен - мягко сказано. Лицо скосила такая до смеха очевидная гримаса отвращения, что лишь раззадоривала нежеланного собеседника, вызывая колкую едкостью улыбку. Да, Сукуна выступал причиной сумбура его жизни и морального состояния за последнее время. — Ты перенапрягаешься, эффект только отрицательный, — уже более суровым тоном продолжает мужчина, не способный терпеть молчания предмета собственного больного интереса. Он стучит носком обуви прямо рядом с ухом парня, достает руки из карманов брюк и садится, нависая над чужим лицом еще ближе. Фушигуро не хотел отвечать, нет, больше всего он желал притвориться мертвым и быть сожженным заживо, чем пребывать в такой близости рядом с чудовищем, Королем Проклятий. Но тот был настойчив, неумолим. Месяц назад он впервые ощутил столь пристальное внимание к своей непримечательной на первый взгляд персоне; с того дня восприятие происходящего слегка переменилось, плывя в неизведанном русле в какую-то безнадежность. Сукуна и тогда скользил по нему своим хватким ядовитым взглядом, вынуждая чувствовать себя беззащитным слабаком. В тот момент в порыве своего бешеного гнева он пожелал лишить Мегуми жизни с его же именем на устах; однако даже когда блеф Фушигуро оказался прозрачен, когда все его атаки парировались и были обличены, Сукуна стушевался, не нашел в себе сил или, возможно, достаточного желания. Сомкнув свои крепкие ладони и режущие когти на тонкой бледной шее, сжав ее и лишив парня остатка надежды, он бросил его на землю и убежал. Прежде он сказал, что убьет просто так, а следом испарился, оставляя юношу в хаосе собственных мыслей и чувств, в полусознании, граничащим с дышащей в спину кончиной. Через пару дней до них дошли новости о двух безжалостно разорванных охранниках, что просто оказались подходящими жертвами для всплеска эмоций проклятого духа, утерявшего не только контроль сил, но и банальное самообладание. Тогда эти руки на бледной шее отпечатались мягким ощущением дежавю, а бьющийся под тонкой кожей пульс показался Сукуне чем-то, что ни в коем случае нельзя утерять. Он возненавидел себя за то мгновение стремительной эмоциональной слабости, расползавшейся меж ребер; он хотел убить Мегуми, но не смог. Произнеся его имя, оно горечью зажгло у корня языка; сорвавшись с губ, оно звучало по-чужому, но вопреки всему, кажется, он уже пробовал его на вкус прежде. Тогда нечто внутри остановило его зверство в приношении очередной сладкой жертвы своему Величеству - сперва подумалось, что причиной выступила подсознательная привязанность этого придурка Итадори к его бестолковому другу. Сукуна испугался подобного бессилия, убежал, поджав хвост - доселе ему не удавалось почувствовать на себе столь грузную беспомощность, и весь свой негатив пришлось выпустить на двух других никчемных людишках. Да, он был зол; в гневе разрушая все кругом, его тело пылало огнем, каждая клеточка в ответ на былую трусость являла желание убить еще дюжину людей, но в округе было пусто. Пришлось сдать позиции: необходимо многое обдумать в отношении этого самого Фушигуро - причины спутанности и настоящего хаоса сознания. — Сукуна. — без тени эмоции на лице, монотонно проговорил Мегуми, констатируя факт для самого себя - к сожалению, на этот раз это был не сон. Собственное имя с уст мальчишки вызвало улыбку, нет, скорее его губы изогнулись в безумном оскале, за которым любое намерение было нечитаемо. — Я совсем не слышу страха в твоем голосе - так хладнокровно называешь меня по имени. Неужто потерял ценность жизни? Этот пристальный взгляд четырех кроваво-красных глаз ощущался на коже в том же виде, что и все те дни его преследовало чье-то мнимое присутствие. Он создавал ощущение неуклюжей прогулки по острию ножа - неверное движение, и его разрубит на куски. Пожалуй, предчувствие соответствовало реальному раскладу событий в самом неудачном случае. Впрочем, Мегуми знал, что тот никогда не настанет. — Тренируются не только для того, чтобы стать сильнее, — он в манере легкой беспечности пожал плечами и поднялся, стараясь усесться поодаль, насколько вообще это было возможно под пронзающе острым взором. — Что? Тебе бы пригодилось, ты чертовски слаб, — он ухмыляется и вновь устраняет созданное Фушигуро пространство между ними, — Мне сложно тебя понять. Почему этот разговор вообще существует? Он не наполнен смыслом, в нем нет цели; будто друзья разговаривают ни о чем, но конкретно их отношения не поддаются какому-либо описанию. Создавалось ощущения, что диалог был учинен Сукуной ради самого факта обмена никчемными фразами, но это лишь сильнее вводило в заблуждение. К чему такие любезности? Действительно, Рёмен и сам не знал. После той роковой встречи, когда он при всем желании не смог убить Мегуми, в нем распалилось нездоровое любопытство к этому мальчишке. Тому предшествовал еще ряд фактов, на которые Сукуна реагировал слишком остро - злобно, гневно, ненавидя себя за такое ничтожное проявление слабости. Это нельзя назвать притяжением, но он боле не был способен отсиживаться внутри Итадори, мысли сжирали заживо. И природу их не постичь. Фушигуро же чувствует растерянность и отчего-то ответственность за их беседу, как будто он должен что-то ответить, но слова, застрявши в горле, не покидали рта. Тот, из-за кого большая часть его дней превратились в серую массу изнеможения, чье присутствие он вечно ощущал своей спиной, просто явился сам и докучает здесь. И Мегуми даже отчего-то не боится скоропостижной смерти от рук Короля Проклятий - знает, что этому не бывать. Ощущает противоречия. — Зачем ты вообще сюда явился? Если кто-то заметит… — Прекрати так разговаривать со мной, — он вновь, действуя в той же манере, что и несколько дней назад, резко обхватывает тонкую шею парня, несильно сжимая - не с целью поранить, просто заткнуть, вернуть на свое место. Его оскал прозрачно выдавал бурлящий глубоко внутри гнев, от которого Сукуна буквально обезумел, ведь не мог выплеснуть все в полной мере на первопричину. Мегуми был в ужасе, его глаза округлились в страхе, а осознание потраченных впустую сил на бесполезную безрезультатную тренировку вгоняли в отчаяние. Не мог ответить, не мог перечить. Но в глубине души ощущал себя в безопасности, и это то обманчивое чувство, которое пока не удалось осмыслить или усмирить. — Тебе бы следовало выучить, что твое жалкое существо пребывает на уровне моих ног, и быть бы поучтивее. Я не всегда буду добрым, Фушигуро Ме-гу-ми, — он удовлетворенно смаковал его имя, и теперь это беспокоило не на шутку - его тон, то, как знакомо он это делает, будто так надо, будто он слышал это уже много-много раз. Теперь, выбив былую отточенную уверенность с лица парня, Сукуна чувствовал, что выполнил свой долг - но возымеет ли это долгосрочный эффект? Он пренебрежительно бросил обессиленное тело обратно на траву, развернулся и отныне не одаривал своим взглядом, — И не смей больше спать на крыше.