и даже спустя тысячелетие — я виноват

Сукуна находил подобный образ жизни забавным, и из чистого любопытства и толики веселья продолжал делать то, чего от него ждут. Времена были тяжелые, голодные; неурожай и засуха мучили народ, они искали любые пути для комфортной жизни, а кто-то вовсе для выживания. Но быть на вершине пищевой цепи всегда удавалось лишь преисполненным хитрости и изворотливости, но некоторые были настолько ослеплены, будучи готовыми поступиться любым, даже моральными принципами и границами дозволенного. Было уморительно наблюдать за страданиями жалких людишек, за тем, с каким же упорством они пытались сыскать благосклонность проклятого духа к тому, чтобы помочь. Кучка шаманов, утерявшая человечность, идущая по головам простого народа лишь для обеспечения своего личного тепла - что может быть веселее? Гнилой мир, отвратительные проклятья, опустившиеся на самое дно шаманы. Сукуну это веселило. Его попросили истребить целую деревню неугодных людишек, которые лишь потребляют, не дают взамен; мужчины, женщины, дети, им было плевать. Они утеряли саму мысль о бывалой совести, они желали от проклятья помощи, ломаных костей и смерти невинных в угоду собственной упитанности от праздной жизни. Но кто он такой, чтобы отказывать? Шаманам он никогда прежде не оказывал услуг; к тому же было невероятно любопытен предмет обмена… — Взамен мы принесем тебе в жертву человека. Чего? В глазах Сукуны потух любой распалившийся азарт, являя за собой лишь густое разочарование и безразличие. Людей-то он убьет, но к чему ему очередная жалкая человеческая душонка? Это ведь совсем не весело, весь его запал буквально обесценился этими словами. Но соблазн к убийству возрос настолько, что он бы с удовольствием вымучил каждого человека по отдельности, смакуя вкус отчаянных криков и мольб. Этим он и занялся. Люди в той деревне были на грани вымирания; в отличие от остальной части государства, их положение ужасало вопиющей несправедливостью. Страх, смерть, болезни, голод, в целом безнадега - все это порождало такое количество проклятой энергии, что сила ее и концентрация вскружили Проклятью голову. Захлебываясь криками несчастных, он подарил им освобождение, и безразлично, что теплилось там множество душ со своими желаниями, целями и стремлениями - для верхушки это неугодная масса, от которой пожелали избавиться. Сукуна выступил оружием, наедаясь. Действительно, подобная работа пришлась ему по вкусу. Каждая клеточка его сознания была пропитана кровью чужих людей; он делал это с улыбкой на лице, с безумным смехом. Да, удовольствие наполняло его, точно бездонную чашу, жестокость и насилие питали его плоть, а сам он смаковал превосходство над людьми, даже над этими безнравственными шаманами. И его настроение, казалось, непоколебимо; он пылал отрадой, однако утерял радость лишь от взгляда на того мальчишку, очередную жертву для необъятной гедонизмом жизни. Жертвоприношение в людской культуре нормально, и Сукуна был об этом осведомлен; но он ни демон и ни выдуманный бог, простой проклятый дух, и уж шаманы должны об этом знать. Чем служило подобное проявление невежества? Парень был плох. Должно быть, они понадеялись, что Сукуна окажет им очередную услугу, сожрав его и лишив непомерной обузы, прикрывая все честным обменом - вздумали одурачить. Жестокости не виднелось края: было неясно, как жизнь в достатке могла столь сильно размыть границы гуманности. Но вот он здесь. Парень, худощавый, на вид крайне измученный, очень крепко спал. Во сне его глаза были зажмурены чересчур сильно, словно ему видится что-то плохое или он не может избавиться от преследуемой его боли даже в таком положении. Хмурые брови, впалые щеки; прилипшие от пота к бледной коже черные отросшие волосы обрамляли его выступающие в худобе острые скулы. Тот выглядел так, будто его жизнь держалась на тонкой нити, что вот-вот была готова оборваться от легкого дуновения ветра. Сукуна прекрасно видел его состояние, знал, к чему клонят те до смешного глупые твари, притащив его сюда, к умирающему юноше. Сожрать его? Втоптать? Переломать кости? Им было плевать, Проклятью тоже. Хотелось развернуться и уйти, возможно, прибить их всех здесь разом, но это бестолковое любопытство и какое-то безумное предчувствие… — Вам стоило хотя бы привести его в сознание, — бесцветный бас прошелся по почти пустой комнате, заставляя сопровождающего его человека вздрогнуть. Две пары его глаз не выражали и единой эмоции, сложно было прочесть хоть что-то, и тем более догадаться о том рое мыслей, развернувшемся в его голове. Забрать этого парня, совершить очередное благое деяние и облегчить страдания? — Не знали, как избавиться от него собственными руками, и поручили это дело проклятью? Умно, — он хмыкнул, краем уха услышав, как до хруста напряглась чужая спина, — Кто это? Неудачный эксперимент? Чей-то сын? — Да, сын главного шамана. Болен с рождения неизвестным недугом, почти никогда не выходил на свет. Его вид подорвал бы веру в магов и в их абсолютную силу… Сукуна приблизился к сопровождающему, похлопав его по спине своей громадной ладонью и широко улыбнувшись, ловя дрожь всего тела, — Да расслабься ты, я понял. Сделаю вид, что клюнул, и заберу мертвеца. А ты иди и похвались своему успешному правителю, — его голос скрипел в сумасшедшей усмешке, когда он в последний раз бросил взгляд на ничтожную душу и ступил к футону со спящим юношей. По ощущениям его тело было легче, чем на вид, а вблизи он выглядел еще хуже, болезненнее, страшнее. Недуг пожрал его заживо, однако и к этому кто-то умудрился приложить свою руку. Сюр ситуации выбивал из колеи. Проклятый дух с серьезными намерениями нес полумертвого юношу на руках в свою обитель, и ничего логичного не предшествовало этому событию. Чужая жизнь была в его руках: формально он был отдан Сукуне взамен на услугу, но и физически теперь зависел лишь от решения нечеловеческого существа. Однако были ли тогда те, кто растил его, в той же мере людьми? Вариантов развития было немного, и, пожалуй, зачастую непостоянный интерес Проклятья теперь крутился и включал в себя только судьбу его жертвы. Он мог бы вылечить его и заставить прислуживать себе - самое скучное; вылечить и натравить на собственную семью, устроив войну; убить и лишить мучений, да что угодно. Ему выдалась очередная возможность поиграть с многочисленными, но такими жалкими жизнями людей, и ее нельзя было упускать. Пристанище расположилось на окраине густого леса - там, где по случайности его не смогла бы сыскать ни единая человеческая душа. Очередная забавная история: этот небольшой храм возвели в его честь несколько десятков лет назад, и ныне служанки раз в несколько дней приводят все в порядок здесь, убирают, чистят. Все это произошло за небольшую оказанную услугу, подобную той, которую Сукуна исполнил совсем недавно; каждый осведомленный о постройке также знал, кому она принадлежит. Именно в этом месте он и решил расположить юношу, услужливо обустраивая его маленький уголок в собственной обители. Тот очнулся спустя несколько часов, растерянно разглядывая невиданное прежде окружение; парень в целом очень редко наблюдал изменение обстановки вокруг себя, но сейчас, когда он ни о чем не подозревал, ему стало слегка не по себе. А после, когда спиной он ощутил распространяющуюся, закрадывающуюся в каждый угол помещения проклятую энергию, все оказалось еще хуже, подступила легкая тошнота. Неужели за ним наконец-то пришли? Он оборачивается и смотрит на Сукуну, на величественное проклятие, внушительными размерами возвышающееся над собственной хрупкой фигурой, стеклянными, мертвенно-безразличными глазами, будто он вовсе ничего не видел перед собой. Но он видел, чувствовал, каждый звук, каждую деталь, юноша ощущал содрогающийся воздух и собственную дрожь слабости в немощных ногах. Это поразило Проклятье, настолько, что былой запал вновь безостаточно испарился, являло слегка мутную дымку растерянности. Даже у крайне отчаявшихся людей Рёмен наблюдал ничтожную толику надежды в глубине глаз; здесь же не было ничего, даже блаженного спокойствия от грядущего освобождения. Тот был пуст. — Убьете меня? — столь же холодно встал вопрос, тяжестью нависая в воздухе. Лицо Сукуны не пронзил привычный оскал, не было спеси и самодовольства, он действительно стушевался. — А хочешь? — Пожалуй… Я уже и не знаю. Да что это за человек такой? Отсутствие эмоций и любого сопротивления вгоняет в тоску и скуку, в тот же время легкий интерес распаляет его видение жизни в целом - он отчаялся, даже цели выжить перед ним уже не стояло. — Мне кажется, я уже ощущал что-то сродни смерти… Это не страшно. Боль страшнее, — казалось, что каждое слово слетало с его губ с трудом, что вот-вот, и он издаст свой последний вздох - настолько был тих и слаб. Его челюсть практически не шевелилась; хоть он и нашел в себе силы сесть, создавалось ощущение, что он сломается прямо сейчас. — Это ведь не твоя болезнь довела тебя до такого состояния, — грубый голос в ушах юноши стучал напряжением, которое испытывало его тело в положение сидя. — Кажется. Меня каждый день пичкали чем-то. Последнее снадобье лишило меня зрения на один глаз, — он посмотрел вниз, на свои худые пальцы, — Думаю, раньше они хотели, чтобы я выздоровел, но в конце концов я стал подопытным. И, видимо, отца все же поела совесть, поэтому он отдал меня на убой Проклятью. Осознанность этого парня поражала; несмотря на свою немощность и абсолютное отсутствие тяги к жизни, он понимал свое положение. Не то что Рёмена это трогало, скорее его обуяло любопытство в отношении парня и его судьбы, которой управлял собственноручно. — Я могу вылечить тебя, — Сукуна обходит парня, так, чтобы теперь пред глазами юноши его стать воссияла в полной мере. Размеры тела проклятого духа превышали человеческие, кожа была покрыта черными полосами, не вычурными узорами, однако слегка чудаковатым рисунком; грубые черты лица, зачёсанные темно-розовые длинные волосы, острые брови, широкая шея. Для его описания вполне подходило выражение «проклятье в человеческом теле», однако вид в целом выдавал в нем чужую природу, также как и взгляд темно-красных, слегка малиновых глаз, точно обнажающий душу. За ним наблюдало четыре пары глаз вместо привычных двух, и парень чувствовал себя открытым, уязвимым, но при этом вряд ли его было способно хоть что-то взволновать. Даже это. — Сомнительно. Природа недуга нерушима любыми силами. Мой отец отчаянный, и вы это знаете не понаслышке, — хмыкнул, — Он и правда пытался мне помочь, впрочем, думаю, изначально его намерения эксцентрично вертелись вокруг собственного эго. Парень согнулся резко, словно поломался, словно разломилась последняя его ослабшая кость и не было больше возможности держать свое тело. Он надрывисто выдохнул в боли, что жадно охватила каждую клетку тела, голову, ноги, желудок, кожу - заболело все. Но Сукуна спешно подорвался, укладывая обмякшее, почти безжизненное тело на свои колени, и подъял голову обеими широкими руками, почти полностью заключая ее в ладонях. В его действиях считывалась бережность, несмотря на безусловную власть над хрупкой, уязвимой душой, он был крайне аккуратен, будто обрабатывал костяной фарфор. — Пожалуйста… — блекло, еле слышно сквозь шумный выдох молвит юноша, неспособный даже шевельнуться. Он не знал, чего ожидать, не знал, как же Проклятье расправится с его жалким бытием. Сукуна не был силен в исцелении чужих, тем более человеческих, тел, но что-то в его арсенале было припасено; это что-то могло облегчить симптомы и устранить боль последствий искусственного усугубления течения болезни - то и произошло. Человек в его руках немощно замер, ровное дыхание горячо обдавало громадную по сравнению с чужим телом ладонь. Он расслабился, ведь настойчивая боль испарилась; точно растекся в руках Проклятья, чувствуя кожей сквозь одежду прикосновение каждого пальца - аккуратность сего действа убаюкивала, но он был бодр как никогда прежде. — Как твое имя? — Сукуна прерывает тишину, притягивая парня ближе к себе. — Мегуми.