Двойное эспрессо и одно свидание, пожалуйста

Мятые

простыни

Отключили

свет

Мы друг

для

друга

созданы

Бракованный дуэт

Он усмехается, а Гермиона вздрагивает. Его ухмылка — уголки губ малость приподняты — пробуждает в девушке какой-то еле уловимый страх, граничащий с ощущением охоты. Чувство, что она попалась в капкан, отдается теплом в животе и смазкой на половых губах. Ресницы дрожат, во рту собирается слюна. Ей нравится это ощущение, которое она испытывает просто от одного его собственнического жеста. Грейнджер хочется показать ему, что на самом деле попался он, а не она. Но позже. А пока девушка с радостью примет правила его игры и словит то самое настроение, какое Том хочет видеть и чувствовать сегодня. Они думают об одном и том же. Как части единого целого. Идеально. Кончик носа касается ее щеки и шеи, идет ниже и ниже… Так вкусно от него пахнет. И тепло. Словно Гермиона мерзла без Реддла всю жизнь. Щекотка облизывает все тело девушки, оседая трещинками в гулко бьющемся органе, гоняющем кровь. Пальцы — и ее, и его — дрожат от возбуждения. Все дрожит, словно Гермиона обнажена для него до самой души. Реддл собирает с мягкой груди мурашки языком, лишь создавая новые. Соски напряжены, твердые и манящие. Он прикусывает один из них. Голова Гермионы бьется о голову медведя. Действительно, мягко и удобно, как и говорил Реддл. И глаза Тома, искрящиеся в темноте, скользят по ней, обволакивая странным чувством защищенности и пламени. Она тает в нем, как льдинка. Растворяется полностью, выгибаясь под пальцами, сжимающими бедра. Язык — грех. Том не отпускает, выводит узорами на ней свою собственную мантру. Свои личные признания. И эту ночь она точно не забудет никогда. Сердце не хочет успокаиваться, разрываясь от ударов. Слишком быстро. Стучит, как ненормальное. И Гермиона тоже. Тоже ненормальная, раз снова входит в эту стадию морального опьянения от одного взгляда Тома на нее. Ее трясет от возбуждения. Фантазии затмевают зрение наравне с реальностью. Они оседают на Гермионе кипятком в вагине. Хочется потрогать себя, но ее тело не слушается, получая удовольствие и физическое, и моральное без ее участия. Все делает Том. Это же по-настоящему? Ей не кажется, да? Это не фантом, вызванный ей самой же случайной передозировкой таблеток от бессонницы, как уже было? Сколько раз она ложилась на эту кровать, предварительно закрывая шторы и выключая свет. Сколько раз Гермиона раздвигала ноги и представляла его. Вглядывалась в созвездия на потолке, лаская себя. Она не знала, как выглядит его лицо, но это не мешало испытывать оргазм от эмоций, что мужчина в ней вызывал. Гермиона представляла его руки на себе. Его губы на губах. Горячий член в ее вагине. Длинные пальцы на ее коже, скользящие к… На ней. В ней. Он весь. Она вскрикивает громче. Смешанные эмоции от фантазий бьют по пульсирующему клитору, как Реддл бьет языком по ее соску. Ей хочется больше. Сильнее и глубже. До сжатых челюстей и пота на висках. До сорванного голоса и крови под ногтями. Чтобы он потерялся в ней так, как она в нем. Чтобы все было взаимно. Гермионе хочется обнять его всем телом, впитать в себя его аромат и просто… просто быть с ним. Ее выгибает, она громко стонет, когда мужские руки сжимают кожу на бедре, оставляя следы. Гермиона вся в его отметинах, и завтра они будут сиять на ней ярче бриллиантов. Лицо Тома в свете ночника кажется ненастоящим. Словно он существо из сказок, пришедшее по ее грешную душу. Слишком красивое и слишком… Она стонет вновь и закрывает глаза. Зубы сжимаются на ней: не больно, но на грани, щекотливые движения по всему телу посылают импульсы в мозг. Ей жарко и хочется умереть. Умереть в Томе. Реддл отстраняется. Лицо искажено в удовольствии, но Гермиона этого не видит, прикрыв веки в истоме. У него самого аритмия, но он хочет довести ее до самого пика. Его глаза сужаются. Зрачки черные. Серебро радужки искрится в полутьме. Гермиона сосредотачивается, но все равно не так ярко видит его улыбку, озаряемую фонарем из окна. Она улыбается ему в ответ: смазано и устало, тут же задыхаясь от того, что он с ней начинает вытворять. — О, Господи… — стонет Гермиона и сжимает бедного медведя в руках. Его губы касаются ее сосков снова. Нежнее. Он облизывает самый кончик. Следом кусает. Снова и снова. Создает вакуум своим невозможным ртом. Язык, как острая игла, проходится по горошинам, пока она со всей силы сдерживает стоны. — Не молчи, — шепчет он в ее кожу и вновь эта пытка. Его губы пишут на ней узоры. Гермиону выгибает дугой, когда Том сжимает ее соски, и скользит языком ниже по выпирающим ребрам. Она смеется в голос от щекотки, но он держит девушку за руки, не давая вырваться. — Я не молчу, — она звонко смеется, но тут же смех перерастает в хрип, когда его зубы смыкаются на внутренней поверхности бедра. Поцелуи-укусы идут ниже и ниже. Он выпускает ее запястья, и она тут же рушит его укладку, пальцами зарываясь в волосы. Он лижет ее бедро, большие пальцы давят на тазовые косточки. Ее ноги разъезжаются в стороны от несильного нажатия, и Реддл пристраивается между ног, проводя по возбужденному члену рукой несколько раз. Она привстает на локтях и опирается на груду из мягких игрушек, рассматривая мужчину, потому что возможности до этого не было. Их кожа красиво контрастирует: ее персиковая, розоватая, и Тома бледная, как чистый холст. Так и хочется разукрасить его алыми росчерками укусов. Зализать раны. И его пальцы. Господи-Боже, его пальцы ползут по ней пауками, сжимают горло и фиксируют голову, чтобы Гермиона не дёргалась. — Чт… — она хрипит. Но он не отпускает. Член скользит глубже. Почти до упора входит, объятый влажными стенками. И Гермиона сжимается на нем сильнее, пока его руки перекрывают кислород. Ее тело дрожит от толчков, от сжатого горла и его глаз, которыми он поглощает девичью душу. В них такой голод, столько не высказанных слов, что Гермиона подается навстречу члену и не моргает, следя за его выражением лица. Пульсация возбуждения на двоих тянет в трясину. Ей кажется, что она в водовороте, состоящем из помутнения рассудка, сумасшествия и непреодолимого желания кончить от члена внутри себя. Реддл стонет и разжимает ее горло, тут же целуя девичий рот. Вгрызаясь в нее зубами, языком, губами. В ее глазах искры слез, а на лице улыбка. Он гладит наливающимся еле заметным алым кожу, нежно целует, думая о том, что ей срочно нужно помазать места мазью. Он давил не сильно, но… Она его. Вся его. Теперь точно. — Все в порядке? — спрашивает и замирает в ней. Ему хочется поцеловать ее. Сделать с ней что-то… Паника. Паника бьет обухом по голове. Вдруг она испугалась? Вдруг он сделал ей больно? Вдруг она оттолкнет? Подумает, что он садист с кинком на асфиксию? Когда он просто… Что просто? Просто хотел сделать ей приятно? Чтобы она сама в себе потерялась от ощущений. Реддл всегда хотел такое провернуть во время секса и посмотреть, реален ли этот эффект или нет, но ему было лень напрягаться из-за кого-то другого. Однако Гермиона… он рискнул. И все закончится, даже не начавшись. Потому что он не смог сдержать свои порывы в отношении ее. Ему просто хотелось… сделать это. Но… Гермиона кусается в ответ и обхватывает его поясницу ногами, притягивая еще ближе к себе. Их тела соприкасаются. Он буквально вдавливает девушку своим весом в матрац, ускоряя движения тазом. Жарко. Душно. От нее пахнет так сладко. Так… пиздецки вкусно. — Сделай так еще раз, — шепчет она и переносит его руку себе на горло, — Том, прошу, еще… У нее кружится голова, когда рука гладит кожу, не сильно сдавливая трахею. Гермиона течет под ним, из-за него, и его мутит еще сильнее. Он сжимает ее, обхватывает обеими руками и глубоко целует, проталкивая язык между губ. Она кусается и улыбается, тоже сжимая его шею в крепкой хватке. Звуки влажности превращаются в громкие шлепки кожа о кожу. На грани пошлости и грязи. Гермиона впивается в него со всей силы. Она слизывает его не высказанные слова, выпивает дыхание. И стонет. Стонет в рот Тому, царапая ногтями плечи. Снова и снова, пока не чувствует влагу на пальцах. Как дикарка. Реддл отстраняется от нее, хватая за икры и раздвигая ноги сильнее. Ладони ползут вверх, щекотят ребра. Грейнджер стонет громче, когда головка члена попадает внутрь под определённым углом. Слезы скапливаются в уголках глаз. Ее никогда не трахали так сильно и так… долго. Боже, ей правда хочется смеяться, что она считала когда-то десять минут с Маклагеном верхом интимной жизни. Но она тут же забывает о нем, когда палец Тома очерчивает ее губы. Давит на них, без того распахнутые, призывая раскрыться для него. — Соси, — шепчет Том и давит еще сильнее, на грани принуждения. Она мечтала об этом. О его пальцах. Его руках на своем языке. Солоновато на вкус. Ее собственный вкус, но ей нравится. Гермиона всасывает в себя большой палец, орошает его слюной и почти кричит от эмоций, когда Том давит на язык, почти на корень, и сжимает ей подбородок, поднимая тот вверх. Они смотрят друг на друга долгие секунды, пока ее язык скользит по ногтю и подушечке. Он вынимает его, и слюна остается каплями на ее подбородке. Том улыбается и целует Гермиону снова с нежностью на губах. Его член выскальзывает из нее, чтобы войти сильнее. И еще раз. И еще. Он просто вбивается в нее с такой силой, что ей кажется, будто она рассыпется на части от наслаждения. Влажный от слюны палец касается анального отверстия и еле заметно давит в нее, проникая совсем чуть-чуть, но вызывая панический жар по всему телу. Гермиона дрожит под ним. Трясется и кончает без стимуляции клитора, пока член двигается в ее влажности. Хлюпает смазкой и потом. Ей кажется, что так не бывает, но Реддл замирает в ней. Внутри. Потому что она сжимает его в тисках своей плоти. Он не двигается, но и не кончает, давая ей время на отдых. Ее потряхивает, она сжимается на его члене каждую секунду, а его ладони массажными движениями гладят ее по лицу, шее и плечам. Она выглядит, как падший ангел с алыми щеками, торчащими сосками и блестящей от смазки вагиной. Он не может перестать трогать ее, целовать ее, облизывать кожу с легким загаром и снова доводить до оргазма. Он бы потратил на это всю жизнь. Однако Реддл понимает, что долго не продержится и вся его выдержка полетит коту под хвост. — Том, — она еле выдыхает и приподнимается, меняя их местами слишком прытко для уставшей девушки. Все. Конец. Она схватила его. Теперь мужчина лежит на мягких игрушках, а она сверху. Сидит, как царица на его бедрах. Теплота освещения скрашивает ее фигуру, делая слегка размытой. Волосы сияют, как и глаза. Том не может удержать свои руки, когда она направляет в себя его все еще стоящий член и прикрывает веки. В ней все так же тепло и так же влажно, как он и представлял себе иной раз, попивая кофе утром. Боже, он думал о сексе с незнакомкой. Мечтал об этом. И реальность намного лучше его фантазий. Реддл счастлив, потому что она не испугалась, не оттолкнула. Боже, он действительно переживал, что сделает ей слишком больно, и она его выставит из квартиры. Точнее, попытается. Том не смог бы не закончить начатое. Такая одержимость Гермионой его пугает, но он будет с ней откровенен. Он бы не отпустил ее. Она двигается на нем медленно. Почти лениво. Ее грудь красиво колышется в такт толчкам. Том массирует ее сосок, другой рукой поглаживая клитор. Она истекает по всей его длине. Он бы трахал ее сутками. Хочется сжать свой член и отсрочить эякуляцию, но он знает, — не поможет. Он и так держался слишком долго. А Гермиона все так же двигается на нем, напрягая мышцы бедер. Красивая картинка перед глазами. Идеальная. Он ловит ртом ее сосок и хватает под задницу, удерживая на весу и вбиваясь в нее под новым углом. Грейнджер кричит и царапает его. Издает такие прелестные звуки и хрипы. Падает на него безвольно и снова бьется в оргазме, потирая клитор. Реддл убирает ее ладони и гладит его сам, пока она опирается руками на мужскую грудь и продолжает движения. Клитор такой влажный и разбухший. Она вся мокрая и пахнет сексом, ему нравится ласкать девушку, подводя к самому пику и будто продолжая его вместе с ней. А в ней все так же горячо, как и было в самом начале. Как будет всегда. Оргазм подступает внезапно. Он расслабился, пока смотрел ей в глаза и ловил в них падающие кометы своей влюбленности. Это должно было случиться. — Я сейчас… Том предупреждает ее, потому что не знает, на таблетках она или как. Но Гермиона лишь улыбается ему и не прекращает своих ленивых движений тазом. Даже лежа на нем она продолжает экспрессию этих толчков. Медленных и соблазнительных. Вверх и вниз. Он загипнотизирован, не иначе. Потому что он видит звезды, когда кончает в нее. Когда чувствует, как сперма врывается внутрь, бьется тугой струей о стенки влагалища. Гермиона ложится ему на грудь и медленно сползает с члена. Том чувствует, как из нее вытекает влага. Она собирается в лужицу на его бедре. И Гермиона размазывает ее по их телам, и Тому нравится, что она разводит такую грязь. Он переплетает с ней пальцы, измазанные ее соком и его спермой, и сжимает. Ему хочется смеяться в голос. — Нам нужно в ванну, — шепчет Гермиона и щекочет его шею волосами. Том кивает и подхватывает ее на руки, поднимая с кровати в одно движение. Квартира у Гермионы маленькая, и почему-то Тому хочется вынести ее отсюда и привести к себе домой. Поселить девушку там. Ей бы понравилось много места и пустые стены, которые можно было бы увесить картинами. Он почему-то уверен, что она любит открытые пространства. Эта тесная коробка не для нее, но Реддл будет лжецом, если скажет, что в этом нет никакой романтики. То, как Гермиона подходит этой квартире, а квартира подходит девушке, — очень заметно. Ее ванная старая и маленькая. Он ставит Грейнджер на мягкий коврик, осматривая комнатку. Теснота и бедность. Баночки еле помещаются на полках, у Гермионы много шампуней, учитывая ее буйную шевелюру. Разные маски, масла, Тому нравится все это разглядывать, но марки ему не знакомы. Она отворачивается от мужчины и с тихим матом от резко «плюющегося» душа настраивает воду. Тут душно, мало места и странно пахнет сыростью, но Тому нравится, что он будет к ней так близко. Ему не хочется расставаться с ней ни секунды. В его груди что-то цветет, когда он смотрит на ее узкие плечи и выпирающие ребра. Пока он беззастенчиво разглядывает девичью кожу, покрытую его художествами, ему хочется улыбаться. «И кто из них на ком в итоге порисовал», — хочется сказать ему вслух, пошутить с ней, но он ничего не говорит. Она поворачивает голову и проводит по его щеке влажной от воды ладонью. — Ты выглядишь счастливым, — говорит она. — Я чувствую себя счастливым, — поправляет Том. — Я тоже, — Гермиона улыбается: широко и ярко. — Странное чувство, будто… — замолкает, подбирая слова. Том видит, как на ней появляются мурашки. Нервничает. Не знает, стоит ли говорить ему… — Будто все, как нужно, да? — он смотрит ей в глаза. — У меня так же, Гермиона. Грейнджер целует его и включает воду. Теплота расползается по телу вместе с каплями, пока они стоят под душем. Она его купает. У Тома происходит какой-то диссонанс в голове, потому что его никто никогда не купал, даже мама. Или он уже не помнит это, потому что был совсем маленький. И вот. Гермиона Грейнджер. Улыбается, прикусывает губу и намыливает его гелем для душа за полтора фунта из круглосуточного. И теперь этот аромат химозной клубники, который выветрится с тела быстрее, чем стечет вода в канализацию, кажется Реддлу самым лучшим и самым вкусным на свете. Она говорит. Ее голос, как бальзам льется в его губы, потому что он прижимает Гермиону к стене, но ставит ладони, чтобы она не прижималась к холодной плитке лопатками. Его язык врезается в нее, он чувствует, что член снова встает. Но у Гермионы такой усталый вид, что отодвигается от нее на миллиметры, чтобы она не почувствовала этого. — Том, мы… — Давай закажем пиццу? — Реддл улыбается ей в губы, целуя в самый уголок. — И посмотрим кино… А утром, — пальцем поглаживает кожу и сдерживается, чтобы войти в нее вновь, — ты нарисуешь меня, идет? Она улыбается и кивает: — Идет. Ну, конечно, никакую пиццу они не заказали…

***

Июльское солнце все так же нещадно печет голову. Солнце по-прежнему озорно слепит левый глаз. Реддл недовольно щурится, на секунду ничего не видя вокруг себя, когда заходит в «Принц». Автоматические двери раскрываются перед Томом. Легкий поток прохлады кондиционера щекочет кожу над воротничком полосатой рубашки. Реддл улыбается через маску, вдыхает аромат кофе и специй, как обычно витающий в воздухе, и протягивает запястье молчаливой проверяющей на входе. Тихий джаз все так же доносится до ушей сладким ритмом. Температура, как всегда, в норме. Он видит ее сразу. Невысокая, хрупкая, с длинными шоколадными кудрями, собранными в хвост. Она стоит за пустой стойкой в ожидании клиентов и смотрит на него. Улыбается. Он по глазам видит. Реддл подходит ближе, останавливаясь у стойки. Пальцы бьют неровный ритм по столешнице. Она молча готовит ему эспрессо, пока он отвечает Антонину, который, почему-то, снова на работе, и ждет свой кофе. Стаканчик с напитком стоит на стойке. Они смотрят друг на друга. — Кофе на столе, — говорит Гермиона. Реддл опускает маску до подбородка и наклоняется к ней через стойку. Пахнет от нее сказочно. Все тем же гелем для душа, который, как оказалось, сразу не выветривается. Клубника. Любимый аромат Тома. Он поглаживает ее горло, на котором симпатичный платочек, скрывающий его следы. Губы задевают щеку в легком поцелуе. — Жаль, что не ты, — шепчет он и отстраняется с улыбкой, видя, как алеют ее щеки. Он хватает кофе и довольный идет к Малфою, глядящему на него недоуменно. На телефон приходит сообщение. Тихо мяукает котик, — он поставил такой звук именно на Гермиону. «В семь. Покажу тебе, как я выгляжу на столе». Реддл смеется в голос, отвечая: «Жду с нетерпением», — и блокирует телефон. Он поворачивает голову и видит, как Гермиона смотрит на него через стеклянные двери и машет на прощание. Тому уже нравилось это утро…