Двойное эспрессо и одно свидание, пожалуйста

It's only just a crush,

it'll go away

It's just like all the others

it'll go away

Or maybe this is danger

and you just don't know

You pray it all away

but it continues

to

grow.

Она дергает его за руку, заставляя подняться с кресла. Ведет на выход под локоть, как пьяного, подсвечивая путь телефоном, чтобы не упасть. Каблуки утопают в мягкости ковра. Цокот не слышен. Лишь звучание фильма. И то, у Реддла шумит в ушах настолько, что даже звуки кино до него еле прорываются. Том послушно идет за Грейнджер на негнущихся ногах и улыбается. Как дурак, предвкушая, какой сценарий расскажет и покажет ему Гермиона. Это темнота кинотеатра так повлияла и на него, и на нее, — не иначе. Он никогда не вел себя так. Но он никогда себя так и не чувствовал. Эти эмоции — новинка для него. Реддла на самом деле потряхивает от осознания, что он только что совершил. С ней. С ее… Он почувствовал себя вновь молодым и будто бы окрыленным. И все из-за девушки, что уверенно сжимает его ладонь и ведет по темной лестнице. Реддл словно следовал за белым кроликом, который пообещал ему незабываемые приключения. В темноте кинозала она в этом сияющем нефритом и синевой платье напоминает ему неземную лесную нимфу, заманившую в свои сети с помощью пения и блеска глаз. Сирену. Фею. Чаровницу. Да кого угодно. Реддл не силен в познаниях о мифологии, но Грейнджер настоящая богиня, спустившаяся к нему, — скажет он любому. Он бы сделал все, что она попросит. Уничтожил бы города и страны. Достал все звезды с неба и подарил ей одной. Каждую. Абсолютно. Потому что она действительно выглядела неземной. И очень желанной. Гермиона как раз оборачивается на него. Яркая по цвету сцена фильма освещает радугой довольное девичье лицо. Глаза ее сияют переливами, как драгоценные камни. Янтарная радужка поблескивает, словно заключила его в ловушку. Гермиона замедляется, переводя взгляд вперед на дорогу. — Извини, — говорит Реддл, и она вновь оборачивается на него, криво ухмыляясь. — За что ты извиняешься? — Узнаешь, — говорит он честно и сжимает ее ладонь сильнее. Если он отпустит ее, то потеряет себя. Все просто, но… Так трудно сдерживаться, Господи. Том чувствует себя чудовищем со дна морского, что смотрит на нечто прекрасное и хочет это самое нечто себе. Забрать. Монополизировать, потому что только для него должно быть. И ни для кого более. Как дракон желает золота, так и он её. Он — дракон, и Гермиона самый яркий на свете золотой слиток, манящий на то, чтобы сомкнуть на нем когтистую лапу. На языке до сих пор горит ее привкус: яркий и сладковатый. Он перекатывает его во рту, как терпкое вино. Ему хочется еще. Больше и больше. Почти жажда без стонов и дрожи девичьего тела. Голод без ее аромата и губ. Том перегорает от желания. Как было бы славно просто иметь волшебные силы и перенестись в спальню, чтобы прижать ее к своему телу. Впитать в себя запах Гермионы, вкус и голос. Поглотить. Закрыть собой от всех проблем и горестей, принося лишь радость и удовольствие. Том никогда ни для кого не старался. Но для нее ему хочется. Хочется любить. Хочется так сильно и по-настоящему. Кристально, без лжи и какой-то выгоды. Только он и она. Вместе. На шее словно петля из металла. Дышать тяжело. И сердце стучит так сильно и быстро, словно он в состоянии схожем с наркотическим опьянением. Ему хочется разрыдаться от того, насколько ему хорошо. Он просто смотрит на нее. Она смотрит в ответ. Улыбка такая красивая. Искренняя. Почему он так долго ждал ее? Почему не мог снять с нее эту дурацкую маску сразу, как только почувствовал этот некий толчок? А она все смотрит на него, ничего не подозревая, а он умирает. Снова и снова. От ее взгляда и улыбки, раз за разом восставая из пепла вновь. Это любовь? Это воспевается поэтами и художниками? Тогда почему так больно от того, что он желает ее? Он порывисто обнимает девушку вновь, утыкаясь носом в девичью шею. Грейнджер пахнет, как его личный анальгетик. Она рядом: худенькая и маленькая напротив него. Ее так легко ранить и сломать. Том проводит пальцами по талии Грейнджер так бережно, насколько хватает выдержки в руках. Реддл знает: он не справится с таким цунами из возбуждения. Он возьмет ее сегодня грубо. И завтра тоже. Том, правда, не представляет, как можно сдерживать себя рядом с Гермионой, когда она такая. И заранее извиняется за это перед ней. — Прости, — он говорит снова, прижимаясь губами к костяшкам на тонких пальцах. А она качает головой и улыбается ему, тихо хихикая. Милая. Такая милая, что хочется съесть ее смех. Реддл усмехается в ответ. Они смотрят друг на друга в тишине, покидая коридоры кинозалов. На фоне слышны диалоги фильмов. Музыка, крики. Да, много чего слышно, но плевать абсолютно. У них свой мысленный диалог. Они в куполе. Гермиона смотрит вперед. Она как штурман их общего корабля, ведет уверенно на выход, а Том просто следует за ней, ведомый ее желаниям. Они выходят в освещенный холл кинотеатра, и Реддл несдержанно прижимает ее к себе. Он смотрит ей в глаза и видит в них то же самое, что чувствует сам. Гермиона даже на каблуках ниже него. Она призывно наклоняет голову и приоткрывает губы. Уголки рта ползут вверх, а в зрачках плещется адское марево. Богиня. Помада стерлась, вылезла за контур, потому что она кусала их, пока он вылизывал ее. Причёска чуть растрепалась. Пара локонов теперь обрамляют лицо, но так выглядит даже лучше. Щеки девушки горят алым закатом. Она такая красивая. Реддл проводит подушечкой указательного по ее подбородку, большим пальцем мажет по помаде. Давит. Давит ниже, сдвигая губу и оставляя след из бордо на светлой коже. Держит за подбородок твердо, чтобы она не отстранилась, да Гермиона и не хочет. Смотрит лишь на него и, кажется, не дышит даже, когда Том наклоняется к ней лицом к лицу и проводит кончиком языка по собственному пальцу с алым кончиком. Вкус воска и чего-то терпкого. Стандартный привкус помады, но ее сладкое дыхание, оседающее конденсатом на его губах, разбавляет этот привкус, делая его воистину неповторимым. Он касается ее губами медленно. Трепетно. Его руки ложатся на талию Гермионы, сминая платье. Том боится касаться ее голой кожи. Не сдержится. Утащит в первое же темное место, как чудовище красавицу. Но и уйти не может, не поцеловав ее. Потому что кончился запал с прошлого раза. Ему нужно еще. Словно это героиновая ломка, терзающая сердце. У него чешутся губы, — настолько сильно хочется ее поцелуев, тонких пальцев в волосах. Хочется падения в бездну с разбега, когда ее зрачки расширяются. Она подается вперед. Они целуются под ошарашенным взглядом работницы кинотеатра, но Тому плевать. Как и Гермионе, которая даже не видит ее, лишь теснее прижимается к мужчине. Жарко. Невозможно жарко. Язык к языку. Она чувствует свой привкус на его губах. Зубы. Прикусывает мягко. Грейнджер ухмыляется. Ее распирает от ощущения правильности. От того, что рядом с ним она чувствует себя наполненной, живой и счастливой. Словно девушка больше не просто существует, а наслаждается жизнью так, как не наслаждалась никогда. Громкий кашель разрывает их идиллию. Том отрывается от губ Грейнджер, распахнув глаза, чтобы презрительно взглянуть на тетку, которая их прервала. Вот только это далеко не работница кинотеатра. Напротив них стоят Северус Снейп и Луна Лавгуд, держащая его под локоть. Она одета в сарафан нежно-голубого оттенка, что придает ей еще более невинный вид. В мочках у Лавгуд вдеты сережки в виде длинных морковок синего цвета. Гермиона моргает, но да. Действительно морковки. Синие. Ей не кажется. Реддл и Грейнджер застывают, смотря на них в недоумении. Луна с мечтательным выражением глядит то на Гермиону, то на Тома. И улыбается, как Мона Лиза. — Вы тоже пришли в кино? — ее голос такой звонкий. — Мы давно хотели посмотреть этот фильм. Он чудесный, говорят. Мистер Снейп согласился составить мне компанию. Вы досмотрели? — она кидает взгляд на настенные часы. — Сеанс еще не окончен, — и недоуменно хмурит светлые брови. — О, — выдавливает из себя Гермиона лишь один звук из всего лексикона, ища поддержки у Реддла глазами. Но Том точно так же в ступоре смотрит на Снейпа и его странно расслабленное лицо, как и она. — Вижу, фильм вы не досмотрели, — говорит начальник Гермионы и ухмыляется. Погано так ухмыляется, как умеет только он. Определённо в его усмешке таится нечто большее. Реддл непроизвольно распрямляет плечи и напрягается. — Не особо интересный, честно говоря, — мямлит Грейнджер, сжимая руки в замок. — Гермиона, у тебя помада размазана, — Луна улыбается. — Попкорн здесь очень вкусный, поэтому я никогда не крашу губы, когда иду в кино. — Да-да, очень вкусный. Грейнджер краснеет и пальцем аккуратно подтирает размазанные следы помады. Она понимает, что красить губы на встречи с Реддлом больше точно никогда не будет. — Мне вас ждать завтра с утра на работе? — спрашивает Снейп, выгибая бровь. — Да. — Нет! — Том смотрит на нее и отрицательно машет головой. — Нет, нужен еще один выходной. — Что? Зачем? — Ты обещала, — он задумывается, — нарисовать меня. Забыла? Они смотрят друг на друга целую вечность. Он растворяется в ее глазах, как и она. Время замирает, пока Луна не начинает хрустеть попкорном, и момент тает. Лопается, как зерна. И оба разрывают зрительный контакт. Гермиона подавляет улыбку поспешно и кивает мистеру Снейпу: — Точно-точно, как я могла забыть об этом. Мне, правда, нужен выходной, мистер Снейп. — Ладно, я дам вам целых два выходных, мисс Грейнджер, — отвечает Снейп; лицо его смягчается, когда он поворачивается к Луне. — Мистер Реддл, а вы тоже красите губы? — спрашивает Луна, разглядывая его лицо. — Такого же цвета, как и у Гермионы. Вы… — Мы уходим, приятного просмотра. Реддл держит Гермиону за руку, и они буквально сбегают из-под взглядов знакомых. Они вылетают на улицу и громко смеются, поворачиваясь друг к другу. Гермиона пальцем оттирает с подбородка Тома помаду, и так же делает Том с лицом девушки. Он пытается, правда. Но лишь пачкает ее еще сильнее. В итоге она достает зеркальце из сумки и стирает помаду салфетками сама обоим. — На такси? — спрашивает Гермиона, осматривая улицу. Небо уже потемнело. Только звезд все равно не видно. Прохлада настигает жителей Лондона, и Гермиона невольно ежится из-за порыва ветра. Том молча снимает с себя пиджак и накидывает ей на плечи, а она укутывается в него, как в одеяло. И даже так она выглядит сексуально. Даже слишком. Том быстро звонит водителю и просит приехать за ними. Вместо положенных двух часов кино, они отсидели только час, но так даже лучше. — Я же правда нарисую тебя, — говорит Гермиона, рассматривая его профиль. За ним светятся фонари, красиво освещая его фигуру. Желтые блики играют цветами закатного солнца на его красивом лице, а серые глаза кажутся охрой. Грейнджер даже не замечает, как подъезжает автомобиль, сигналя им. Гермиона смотрит на Реддла. Она вся в Реддле, а он в ней. Напряжение, которое оставляет на сердце неизгладимое впечатление, тянется между их телами. Том отмирает первым. Как и в кинотеатре. Он открывает ей дверь пассажирского сидения, а сам следом, чуть ли не бегом, обходит машину и садится рядом. Гермиона все еще в его пиджаке, но тот распахивается, оголяя одно из ее голых плеч. Реддл заторможенно рассматривает ее кожу, пока Грейнджер называет адрес своей квартиры, а не родительской, откуда Том ее забирал. Реддл выгибает бровь и смеется: — А я думал, что сначала знакомство с родителями, — она щекотливым движением проходится по его руке. — Я могу в любой момент передумать, — подмигивает Гермиона. — Настроение сегодня делать глупости. Он задумчиво водит по ее запястью пальцами и деланно хмурится: — Я, по-твоему, глупость? — но улыбка выдает его, а усмешка не может долго прятаться во рту. — Моя самая серьезная глупость, Том, — отвечает девушка и целует в щеку. Ему спокойно рядом с ней. Приятно, словно он дома. И Том правда старается не думать о сексе все то время, что они едут.

🌶

Когда они поднимаются по лестнице в ее квартиру, у Гермионы начинают подкашиваться колени от предвкушения и немного от страха. Она не была дома с самого утра, как убежала на работу, а потом отправилась в мастерскую, откуда вместе с Драко поехала к родителям, где и было то самое платье с каблуками. За Живоглота она не переживала. У того давно были автоматические поилка и миска с кормом. Но и он мог встретить их недовольной мордочкой и царапиной на руке, а Гермиона хотела, чтобы все прошло идеально. Итак, ей следовало быстро убрать всех медведей с кровати и закинуть их в шкаф. План на пару минут работы. Она просто посадит Тома на кухне. Да. Пусть поиграет с Живоглотом, пока она будет прятать всю свою постыдную коллекцию в шкаф. От этой мысли ее распирает смехом, потому что Живоглот уже родился серьезным и никогда не игрался, даже будучи котёнком. На что Реддл недоуменно выгибает бровь, но подозревает, что у Гермионы, скорее всего, это нервное. Он и сам нервничает. Если говорить откровенно, то он ни разу не был в гостях у девушки. Да и… он разве предлагал Гермионе встречаться? А, может, она думает, что Реддл не серьезен по отношению к ней? Вдруг Гермиона скажет ему, что все ошибка и им нужно попрощаться? Тысяча вариантов негативных развитий событий в голове у Тома. Грейнджер открывает дверь трясущимися руками и поспешно пытается разуться, счастливо выдыхая. — Устала ходить на каблуках? — Реддл придерживает ее за руку, когда она чуть не подворачивает ногу, пытаясь наскоро разуться. — Не скажу, что это моя любимая обувь, — соглашается Гермиона. — Так что да, это было тяжело. — Тогда не носи их больше. Он возвышается над ней, пока она стоит в пушистых тапках и держит для него почти такие же, но мужские. Менее милыми они, кстати, не были. Реддл улыбается ей и молча обувает их, осматривая квартиру. Увиденное ему понравилось. Чисто и светло. Тесновато, правда, но зачем много пространства одной-единственной девушке? Почему-то он был уверен, что Гермиона сама обставляла квартирку и делала в ней ремонт. Она проводит его за руку — ее подрагивает — в кухню и сажает на самодельную табуретку вместо стульев, — те бы просто не поместились. Ей немного неловко от того, насколько много пространства занимает Реддл, сидя здесь, на этой маленькой кухне. Его рубашка и брюки смотрятся довольно комично на фоне орнамента из божьих коровок, который украшает стену позади него. Но он здесь… и это главное. Остальное не важно. — Будешь чай или кофе? — голос ее дрожит. Гермиона — сплошной нерв. Она мнется и снимает его пиджак с себя, делая шаг назад и попадая обратно в прихожую. Вешает его и расправляет под пристальным взглядом мужчины. Гермиона стоит напротив него и не знает, куда деть руки. Эйфория и возбуждение прошло, сменяясь на какое-то предвкушение. Свет горит, и она стесняется его, как может только стесняться девушка красивого мужчины. Черт, она сказала ему это так дерзко и легко. «У меня есть сценарий получше», — да, есть, но почему к нему идут в комплекте трясущиеся коленки и алые щеки? Ей, конечно же, никто не ответит. А он сидит и улыбается, вот только взгляд выдает его нетерпение. Будто она смотрит кобре в глаза — одно неверное движение и ее схватят в кольцо. И не отпустят. Это завораживает. Взгляд его, движения губ, дыхание. Она всего в паре шагов от Реддла, а ей кажется, что между ними нет и миллиметра. Что он уже внутри нее. В ней. Во всех смыслах. Она потирает бедра друг о друга. Белье мокнет. Черт. Гермиона так сильно его хочет, что у нее потеют ладони. Тепло распространяется по всему телу. — Ох, так… — Подойди, — говорит он. Голос такой тихий, но твердый. Хриплостью отдает и нетерпением. У нее тоже пересыхает во рту. Так хочется пить, что она делает шаг вперёд и хватается за стаканчик, поднося тот к кулеру с холодной водой. Она делает несколько поспешных глотков и замирает, когда он поднимается с табурета. Между ними не больше фута расстояния. Том смотрит ей в глаза. — Ты… Гермиона, что бы ты ни подумала, я настроен серьезно. Она сжимает стаканчик в руке и кивает: — Я тоже. Он улыбается и чуть расслабляется: — Я хочу, чтобы ты была моей, — он молчит и смотрит на нее, а она ждет конца фразы. — Твоей, эмм, — нервный смешок вырывается из ее груди, и она ставит стакан в мойку, — кем? — Просто моей. Девушкой. Спутницей жизни. Называй, как тебе больше нравится. Так, — он делает к ней шаг, пока она вжимается поясницей в столешницу, — что ты скажешь? А что она еще может сказать, кроме, да, мой Лорд? Или ему не нравится такое? Она бы попробовала так ему ответить, но в другой раз. Во время их игр, например. Или в другой истории… — Да, — сердце жарится в груди, словно его взгляд опаляет ее внутренности, кожу и воздух вокруг. Он склоняет голову набок. Довольный и такой красивый. Словно не понимает, какое воздействие оказывает на нее. Или наоборот — понимает. Пользуется этим. И так хорошо это осознает, что растворяет ее в омуте своих зрачков. Она под его чарами, точно. Гермиона даже не представляет, чего он от нее хочет, но чувствует — просто так из этой квартиры он не уйдет. Потому что их взгляды, как прицелы, не опускаются ниже уровня глаз. Она сама себя загнала в ловушку. А ей до сих пор нужно убрать медведей в комнате. Господи, у нее же была только одна задача, и вот процент ее выполнения с каждой секундой падает. Ему бы предложить чая или кофе… Она предлагала? Боже, все мысли в голове путаются, когда он делает еще один шаг к ней. От него так классно пахнет. Гермиона думала, что уже привыкла к этому запаху, но тот вновь врывается в ее ноздри приятной дымкой. Химия, которая кружит голову до упаду. Тело девушки тянет к нему магнитом. Гермионе нужно заземление. Хоть что-то, потому что Реддл… Реддл вот вообще не помогает её спокойствию, глядя на Гермиону своими невозможными глазами. Он облизывает губы. Девичьи глаза скользят по ним. Ее прошибает потом и желанием. Она чувствует пульсацию в клиторе. Так невыносимо хочется погладить себя и просто посмотреть на его реакцию от этого жеста. Задержит ли он дыхание из-за нее? Расширятся ли его зрачки еще сильнее, дотронься она до своих черных трусиков при нем, широко раскинув ноги. Смущение заревом покрывает щеки. Сядет ли он перед ней на колени и продолжит делать то… Что он делал с ней в кинотеатре… Стесняться уже поздно, учитывая звуки, которые она издавала. И теперь Гермиона хочет еще. Но сильнее, зайти еще дальше. Больше Тома. Она видит, как его потряхивает. Том рядом. Нет больше расстояния. — Гермиона, — голос, как тысяча пустынь; дыхание резкое. Он вжимается в нее. Член стоит. Такой твёрдый и большой член, что она не медля опускает на него руку и гладит сквозь ткань. — Том, — отвечает она ему с издевкой. Она давит пальцем на его ширинку. На головку. Реддл издаёт какой-то невероятно сексуальный звук-стон-хрип и врывается в ее рот. Все. Преград больше нет. Влажно. Кусается, поднимая ее за бедра вверх и усаживая на столешницу. Руки его — пламя — снимают с нее белье, задирают платье и снимают и его тоже. Одежду — в сторону. Полосы на теле от ногтей. Она стягивает с него рубашку и кидает на пол. Бюстгальтер почти рвется между пальцев, когда застежка не хочет поддаваться. Ремень со звоном бляшки падает на кафель, и брюки ползут к щиколоткам. Они голые. Оба. Тело к телу в тесной кухне с не зашторенным окном. Поцелуй глубокий. Таких у Гермионы еще не было, словно она вышла с Томом на новый уровень. Реддл слеп. Он ничего не видит, только ее глаза и вкус на языке. Ее кожа. Ее духи. Она всасывает его язык в свой рот, покусывает и лижет губы. Пальцы ее гладят его плечи. А его руки ласкают ее складки: влажные и горячие. Пальцы туго двигаются в ней. Узкая, будет больно. Он разводит ноги Гермионы, стискивая за бедра. Боже-господи-блять, она смотрит на него так, что ему хочется распасться на молекулы в ней. Он целует ее нежно, насколько может, и резко подается бедрами, раскрывая ее для себя. Она затягивает его. Всасывает. Хрипло стонет и сжимается на нем. Он дышит ей в висок. Целует ее и шепчет: — Тише, тише, милая. Ее короткие ногти впиваются в его предплечья. Она вскрикивает. Пальцы его сжимают ее сильнее в такт толчкам. Член входит глубоко, полностью заполняя. Грейнджер прикусывает его за губу, а он хватает ее за шею и сжимает, фиксирует. Глаза в глаза. Чернота всепоглощающих зрачков. Он двигается в этом жаре. Она течет. Хлюпает смазка и пот. Возбуждение смешивается. Ей уже не больно. Гермиона в экстазе. Огненное пламя в комнате, в воздухе, в Гермионе и Томе. Она закатывает глаза, когда он входит в нее глубже. Ей никогда не было так хорошо. Жарко. Плохо. До одурения. До поджатых пальцев на ногах. Все ее тело — сплошные мурашки и разряды электричества. Шея у Гермионы такая хрупкая. Реддл кусает ее кожу у ключиц. Около ушей. Под подбородком. Лижет и кусает снова. Не может насытиться. На ней колье из его поцелуев. Бедра двигаются, ударяясь о ее бедра. Он держит ее за талию и снимает со столешницы, поворачивая к себе спиной. По коже течет пот мелкими каплями. Языком ловит их на затылке и прикусывает снова. Он бы ее сожрал. Его член пульсирует внутри нее. Такая узкая и горячая. Реддл давит ей на щеку, заставляя лечь лицом на стол, и вновь входит в нее, держа за руки. Головка задевает что-то странное внутри нее. Гермиона не может и двинуться, лишь стоит и трясется от удовольствия. Она в абсолютной ловушке, в абсолютной власти этого мужчины, который ни на секунду не дает передохнуть. У нее кружится голова от гиперстимуляции и испытываемого возбуждения. Он сжимает ее соски, мнет, перекатывает, слыша ее хныканье. И когда отпускает руки, она упирается ими в стол. Том тянет ее за волосы ближе к себе. Спина Гермионы прижата к его груди, пока бедра мужчины не прекращают свои движения внутри нее. Он так быстро вбивается в ее нутро. Так хорошо ласкает. Его руки большие. Они покрывают Грейнджер почти всем телом. Гермиона замечает татуировку на предплечье: змею с черепом, когда его ладонь, подобно этой самой змее, ползет к ее клитору и начинает тереть этот набухший комок нервов и желания. Ей хватает пары его касаний. Она кончает с Томом в первый раз, стоя на носочках и упираясь головой в стол. По бедрам течет. Ее всю потряхивает. И если бы не Реддл, она бы давно упала. Гермиона слышит смешок Тома на ухо. Он облизывает ушную мочку и снова начинает двигаться в ее пульсирующей дырке. — Серьезно, милая? — он прикусывает ее ушко. — Какие сюрпризы ты для меня приготовила… Его пальцы, мокрые от ее выделений и… Гермиона даже не понимает, что произошло и почему у нее такое состояние, гладят по всему телу, пока она трясется. Он все такой же твердый, но из-за сокращений в вагине ей кажется, что он стал еще больше. Ноги словно не свои, и она полностью переносит вес на переднюю часть тела и ложится грудью дальше, на сколько позволяет столешница. Реддл замедляется и наклоняется к ней: — Пойдем на кровать? — шепчет ей на ухо, убирая волосы. — Д-да, — она стонет, когда он напоследок еще раз входит в нее под другим углом и, наконец, мажет головкой по ее ягодице. Сильные руки подхватывают ее и прижимают к груди. Гермиона смотрит в его лицо, пока он тяжело дышит через рот и несет ее в спальню на кровать. Они, точнее, Реддл с Грейнджер на руках заходят в спальню. Девушка уже хочет лечь, но понимает, что Том молчит и улыбается, глядя на нее. Гермиона медленно поворачивает голову и смотрит на ораву медведей, которая смотрит на нее в ответ. — Еще один сюрприз, — смеется Реддл, кладя ее прямо на игрушки и ложась сверху. Она краснеет и закрывает лицо ладонями, ничего ему не говоря. — Просто… аргх, давай уберем их, — говорит Грейнджер и уже хочет подняться, чтобы начать складывать их в шкаф, но ее руки прижимают к мягкости матраца и игрушек. Он сдавливает ее запястья. И внутри нее снова происходит какой-то бум. — Нет, — просто говорит Реддл, и она чувствует, как его член ложится ей на лобок. — Не нужно ничего убирать. Тебе будет с ними намного мягче. Он усмехается. Кончик его носа касается ее щеки и шеи, идет ниже и ниже… — О, Господи… — стонет Гермиона и сжимает бедного медведя в руках.