(Не)нормально

— Как ты думаешь, нам влетит, когда мы вернемся? — спрашивает Симон. Они сидели на скамейке неподалеку от узенького канала, глядя, как вода сияет, отражая яркие огни вывесок и фонарей. Плечо Симона касалось его плеча, и Вилли было так просто и по-человечески хорошо. — Не хочу об этом думать, — отвечает парень, слегка поморщившись. Эта иллюзия спокойствия казалась такой хрупкой, что одно неверное движение, одна лишняя мысль — и она рассыплется, разлетаясь серой пылью. Так приятно было ощущать абсолютную пустоту в голове. Сколько времени прошло? Час? Три? Кого вообще это волнует? Он давно пропал в переплетении улочек Амстердама и в парне рядом. — Тебе легко говорить. Принцу Вильгельму явно не грозит вылететь из школы за плохое поведение, — улыбается Эрикссон. — Август прикроет. Это из-за него я здесь, в конце концов. Но злиться на него совершенно не хотелось. Парню даже было интересно, куда пропала вся ненависть к миру, которая жалила и отравляла кровь каждый день со смерти Эрика. Не было злости, не было боли. Ни одной мысли в голове. Все это выветрилось то ли от ночного воздуха, то ли от двух стопок женевера, опрокинутых в одном из баров. Не было ничего, кроме легкого покалывания под кожей, от которого приятно немели все внутренности. Над крышами домов чернело вечернее небо с отблесками далеких звёзд, и если бы хоть одна из них сейчас упала, Вилли непременно бы загадал, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Но он уже большой мальчик: знает, что звёзды не падают. Послезавтра детство закончится окончательно, когда они вернутся в Швецию. Принц плотнее запахнул полы куртки, опуская взгляд и замечая, как от порыва ветра вода в канале пошла рябью, а ровное отражение огней рассыпалось, как осколки разбитого зеркала. — Тебе холодно, — тут же подмечает Симон. — Что? Нет, — отрицает Вилли. Он этого холода не чувствует совсем, как будто отключилась какая-то функция организма реагировать на мир вокруг. — Я в порядке. — Знаешь что? Тебе нужна шапка, — твердо решает Симон, серьезно глядя на него. И смешок сорвался с губ так просто и естественно. Потому что это было удивительно, почти невероятно, потому что должен же быть какой-то подвох в том, что кто-то о нём заботится. Искренне. Замечает такие мелочи, которые он и сам не заметил бы. И Вильгельму уже не смешно. Его накрывает волнами, которые обрушиваются на него, как цунами, запуская где-то в районе сердца серию 12-балльных землетрясений. У него не было ни единого шанса спастись. Ни единого шанса устоять, когда всё внутри дрожит, рушится, переворачивается и все данные себе клятвы о том, что он забудет парня рядом, стираются с лица земли подчистую. Поэтому когда Симон протягивает ему руку, Вилли не думает ни секунды. Он хватается за неё, как будто это единственный правильный выход. — Идём. Погода принцам не подчиняется, если ты вдруг забыл. Симон смотрит на него с обворожительной улыбкой, а Вильгельм просто тает в его глазах цвета темного шоколада.

***

Эрикссон притащил его в какой-то винтажный магазинчик в конце улице, который каким-то чудом оказался ещё не закрыт. Внутри играла тихая музыка, тесное пространство могло похвастаться десятками полок и вешалок с одеждой. Деревянный пол жалобно поскрипывал под ногами, и нелепая люстра со множеством висюлек освещала помещение, а стены украшали яркие постеры с какими-то надписями на голландском. Вилли никогда не был в подобных местах (не то чтобы у него был такой шанс), но здесь было на удивление уютно. Добродушная продавщица за прилавком улыбнулась им, взглянув поверх очков в роговой оправе. Симон отправляет его в примерочную, которые находились в глубине магазинчика, заявив, что сегодня он выступает в роли стилиста, и через несколько минут приносит Вилли целую охапку шапок разных форм и размеров. Принц смотрит на всё это цветное разнообразие крайне скептически. — Не уверен, что это хорошая идея. Он берёт самую первую шапку из рук Симона, ярко-красную, с дурацким помпоном, и, надев её, чувствует себя ни кем иным, как помощником Санты. Вилли придирчиво оглядывает себя в зеркало, а у Симона, прислонившего плечом к стенке тесной примерочной, невольно вырывается смешок. — Нет, это явно не твоё, — заключает Эрикссон, протягивая ему следующую шапку. За ней последовало ещё вариантов десять — не меньше: чёрно-белая в клетку, вязаная бордовая, обычная серая и несколько других (настолько ужасных, что они даже не стоили упоминания). После примерки, которая, по ощущениям, длилась часа три, волосы Вилли напоминали скорее кучу сена, нежели какое то подобие прически, а голова гудела. Он серьёзно уже готов был сдаться. — Обещаю, эта последняя, — говорит Симон, когда Вилли со страдальческим выражением лица принимает из его рук очередную шапку и усмехается глупой надписи «i hate mondays», вышитой белыми нитками на чёрной ткани. — Подожди, — внезапно останавливает его парень, заставляя вскинуть голову и встретиться с ним взглядом. Заставляя послушно замереть на несколько секунд. Симон делает шаг к Вилли, и в тесной примерочной этого достаточно, чтобы оказаться пугающе близко друг к другу. Настолько, что воздух становится густым, и кислород покидает легкие, и замедляется время, и мысли в голове сыплются и сыплются одна за другой, как карточный домик от одного простого «подожди». Эрикссон осторожно убирает с его глаз челку и нежно приглаживает взлохмаченные волосы, а у Вилли от этого движения щемит сердце, вместо крови – звездный сплав по венам, и весь мир резко ограничивается маленькой плохо освещенной примерочной и парнем рядом, руки которого запутались в его волосах. Вильгельм заглядывает в глаза Симона в обрамлении чёрных ресниц и смотрит. Секунду. Две. Как будто отсчитывает время перед неминуемой катастрофой, перед концом. Потому что стоять просто так, не двигаясь, когда Симон настолько близко, похоже на пытку. Желание уже выворачивает суставы и кровь превращает в кипяток. И жалкие сантиметры расстояния между ними стираются окончательно, когда Вилли впивается в его губы. Слишком отчаянно, жадно. Просто потому что можно. Потому что нет больше принца Вильгельма, наследника короны. Есть только парень, который слишком сильно скучал. Вот по этим мягким губам и нежной коже на шее, по очаровательно непослушным волосам и искрам, которые шипят и беснуются где-то под рёбрами и которые зажигать умел исключительно Симон. Губы парня мягкие и теплые, как знойная летняя ночь, и от одного прикосновения кожу обволакивает жаром. — С тобой не нужны никакие шапки, — шепчет Вилли, оторвавшись на секунду от Эрикссона. И когда парень целует его в ответ с той же страстью, притягивая ближе к себе, это чувствуется настолько неоспоримо правильно, что становится почти больно от одной лишь мысли о том, что когда-то он хотел от этого отказаться. Шторка примерочной оказалась задернута, ворох шапок лежал, совершенно забытый в углу, и не было ничего, кроме жарких прикосновений, слишком смелых поцелуев и пелены желания в глазах. Симон стягивает с его плеч куртку, позволяя ей упасть куда-то на пол, и Вилли откидывает голову, когда губы Эрикссона скользят по его шее, а его собственные пальцы путаются в темных кудрях. У Вилли дыхание сбито совершенно, пульс набатом грохочет где-то в ушах, и с губ срывается резкий выдох, когда Симон слегка прикусывает кожу рядом с ключицей. Не было нежности ни в одном поцелуе, ни в одном прикосновении — была только жажда, сдерживаемая обоими слишком долго. Желание, бьющееся в судорогах под кожей, заставляющее забраться руки Вилли под свитер Эрикссона и провести подушечками пальцев по изящным переплетениям его мышц. — Черт, что же ты со мной делаешь, Симон, — хрипло прошептал Вилли, притягивая парня к себе еще ближе, настолько, чтобы почувствовал жар его тела и твердость члена под тканью джинсов. Эриксон в ответ дарит ему игривую улыбку и соблазнительно закусывает губу, а его проворные пальцы уже поглаживают кожу внизу живота, сводя Вилли с ума. Он совершенно точно был не в порядке сейчас: с растрепанными волосами, лихорадочным блеском в глазах и сбитым в ноль дыханием. И когда через секунду молния на джинсах оказывается расстегнутой, а рука Симона накрывает его невыносимо твердый член, Вилли прикрывает глаза с дрожащими ресницами и стискивает зубы, сдерживая рвущийся наружу стон. Наслаждение отпечатывалось где-то на подоплеке сознания, и мозг заволакивало дурманом от каждого движения пальцев Симона и от каждого поцелуя. Забвение клубилось туманом под кожей, заставляя предательски дрожать колени, тонуть в каждом ощущении и… — Молодые люди, мы закрываемся через пять минут, — голос продавщицы прорвался через пелену тумана, как пуля, выпущенная прямо в висок. И Вилли нужно несколько секунд, чтобы просто-напросто осознать, что вообще происходит и где он. Выплыть из глубин океана на поверхность и сделать вдох, потому что сейчас не существовало ничего, кроме легкой дрожи по всему телу, искусанных губ и теплой кожи Симона под пальцами. А когда реальность начинает потихоньку обрисовываться в сознании, Вилли зажмуривается и одними губами шепчет «блять», прежде чем уткнуться в плечо Эрикссона с улыбкой.

***

Они выходят из примерочной тяжело дышащие, с раскрасневшимися щеками и подозрительно блестящими глазами, не решаясь взглянуть на женщину за прилавком, а как только дверь магазина закрывается, не сдерживают рвущийся наружу смех. И всё было настолько просто сейчас, настолько легко, как два плюс два. Не было ничего, кроме вот этого ощущения вседозволенности, от которого голова шла кругом и хотелось кричать, срывая глотку. Потому что никто не запретит. Потому что он наконец-то… свободен? Потому что он впервые за последние лет десять почувствовал себя обычным человеком. Нормальным подростком, которому не нужно зубрить имена шведской знати и правила этикета. Которому можно гулять допоздна, «вести себя неподобающе», как выразилась бы мама, творить какие нибудь глупости, которые не станут достоянием общественности на следующее утро и целовать парня, который ему очень нравится. Сейчас, здесь он мог быть собой, а не тем, кем его хотели видеть. И, если честно, это было лучшее ощущение на свете.