Дьяволы у подножья гор.

Под тенью когтистой, что выхолаживает растрескавшийся камень, обрастающий цветастым мхом. Близ тени когтистой. Жаждущей. Источающей гниль. В истончившийся день, тёмный прислужник вываливается на тропинку. Равнодушный, мертвенный взор его, сродни, не иначе, провалам в почве. Тем безымянным могилам, что оставят за собою зазевавшиеся путники. — Снурргроб! Коргроб! Моргроб! Придавливая, до шёпота, голос свой, произносил старый тролль, пробираясь к широкой, каменной, покрытой если не грубым орнаментом, то имеющим безусловное значение рисунком бадье. Усыпанное же, искрящееся, известковой, острой, перемежающейся с мелким галечником, крошкой дно её — гладкое, как если бы стекло, стальное зеркало, отличный камень для строительства, был бы им. Тварь приземлилась, неправдоподобно широко, сродни кузнецким клещам, раскрыв пасть. Сродни насекомым, сродни тому как если бы, ваш, домашний сундук, ожив, обезумев, решил бы напасть на вас. Едва ли не цокнув выпавшим, продолговатым, своим языком, та втянула, принюхиваясь, жадно так — будто желая и умертвить, прогнав сквозь, воздух вокруг себя. Ледяной, струящейся лентой, ручей. Расшатанный камень. Грузное тело на широкой стопе. Сброшенная с корзины ткань. Сверкнув, хрустнув, череп катится прочь. — Коррррргроб! Бросаясь вперёд, протяжно завывает переживший собратьев тролль. Череп же исчезает. Совершенно, казалось бы, без следа. В истлевающей, серой, чёрной, бурой, потрёпанной робе. Лелея возвысится, лелея заполучить пышное одеяние, кровопийца раскрыл над ширящимся, пенистым, скорым потоком, зловонный бурдюк. Вязкое его, перекатывающимся, крысиным будто телом, бульканьем отправляется, перекат за перекатом, готово излиться. Клыкастый, будучи и переломанным, треснувшим, внушивший бы непременно трепет прикатись к иному, череп возник у ног его. Под пятой неудачи, подстрекаемый, хмуря покатый, испещрённый отметками о былых сражениях, лоб, Горгроб, запрятав недавнюю ношу — ринулся, мало и разбирая пути, вниз. Метаясь, рыская взглядом, ища встречи с останками собрата. Лихорадочно теплящийся, так поддерживаемый, так хранимый разум, покидал его, раздавленный и выброшенный. Раскатистый, помноженный и отражённый стенами, рёв, вынудил прислужника-нежить, принять необходимость схватки. Щерясь, клацая пастью, мгновением позже — ускользая от удара костяной, покрытой ещё остатками плоти, дубины, тот силился отметить слабое место в шкуре противника, выждать и набросится на него. Тот, однако, при каждом взмахе, всё более теснил его. Поскольку, как ни сыграть мертвеца им не став, так велика пропасть между горлом подвыпившего мельника и существом коему его варварская пища — панацея, победа над любой, не убивающей разом, раны. Взмыв, тень бросается, желая таким образом достаточно разорвать плоть. Тролль крушит позвоночный столб дубиной, исполняя яростный танец топчет противника, сбрасывая останки его в воду. Под мертвенной дланью. Под дланью зверя. Чумная неделя открыто заявляет свои права на подгорье.