Экстазион

      Сознание раздалось резкой болью, словно перемотав весь процесс регенерации назад. Неожиданный затхлый запах, с которым столкнулось обоняние, едва не вызвал рвоту. Странная щекотка и тёмная зернистость склеила веки, которые я с трудом разлепил. Неуверенная боязнь за свою жизнь колючим комом встала в горле.       Тянущая боль в шее помешала хорошо осмотреться. Резь в глазах от почти офисного света, который давала маленькая лампочка, враждебно встретила моё пробуждение. Попытки вспомнить, как я оказался привязанным к холодному стулу привели к головокружению и неизвестному давеча помутнению что разума, что физических способностей. Крупная дрожь градом заколотила по коже, как только послышался скрип открывающегося окна.       Звук нарочно медленно капающей воды назойливо прицепился к слуху, мешая сосредоточиться хоть на секунду. Раздражение охватило меня. Опрометчиво я попытался подняться, но тут же пожалел, ощутив грубые тиски жёсткой и шершавой резинки, которая, как мне казалось, могла немного расслабиться за время моей отключки. С губ сорвалось несдержанное ругательство, за которое меня наказали — кто бы то ни был — лопнувшей губой.       Склизкое волнение дезориентировало, вместе с собой вызывая пульсирующий спазм в животе и лёгкий озноб. Словно под прессом я вжал голову в шею, пытаясь скрыться от этого поганого ощущения. Обзор заполнили мерцающие зеленовато-белые блики. Фоновая картинка поплыла, дико укачивая. Силясь подавить удушливую тошноту, я сглотнул, по ощущениям, стакан желчи, однако меня всё же вырвало.       Резкий кисло-горький запах подействовал как нашатырный спирт, мгновенно приводя меня в, мне подумалось, ясное сознание, выкрученное на максимум при нынешних недугах. Предприняв новое поползновение узнать своё местоположение, я бегло пробежался взглядом по помещению, которое напоминало тесный подвал: покоцанный бетонный пол и стены, старинный деревянный стол и почти прибитое к высокому потолку маленькое окошко с дряхленькой дверцей, до которого можно было бы дотянуться только с помощью стула.       За дверью послышалось невнятное роптание и переплеск, будто кто-то мыл руки. Настороженно задержав дыхание, я прижался к стулу и вперил взгляд в источник звука. Почти одновременно со мной некто затих. Вопреки ожиданиям, не раздались ни шаги, ни чужой голос. Во рту возник вязкий лимонный привкус. Скребущее ощущение слежки заносчиво загоготало где-то в углу сознания.       Натянутое самообладание, которое я до этого пытался держать, уверяя в своей авторитетности собственную панику, сразу развалилось, как карточный домик. Грудью я ощутил биение сердца, которое хоть и не пыталось вырваться из груди, настойчиво билось о стенки и предрекало об опасности.       В глазах помутнело и я не мог сконцентрироваться уже ни на чём. Зрачки словно бегали от меня самого, насмехаясь над тем, что я не могу совладать с собственным зрением. Непроизвольное рычание вырвалось из моего рта. Агрессия, направленная то ли на ситуацию, то ли на самого меня, то ли на всё сразу, заклокотала на самой поверхности рассудка, будто ликуя от того, что ей удалось вырваться и оказаться на виду.       Забывшись, я остервенело задёргался. Дрожащие руки задребезжали как рассыпающаяся хрустальная ваза. Витиеватые ветки зеленоватых вен расползались по тыльной стороне ладони, окаймляя кости и забираясь на запястье, браслетом окольцовывая его. Ощущение их набухания вызвало несвойственную тяжесть и тонкий, но сплошной зуд, сравнимый с щекоткой, причиняемой насекомыми. Я выгнулся, не зная куда деть себя от этого.       В голове образовалась абсолютная каша из ярких отголосков былых ощущений эйфории, неопределённых воспоминаний о драках и грязных деньгах. С губ сорвался неконтролируемый скулёж, наполненный обидой и безысходностью от невозможности освободиться. Низменная тревога никуда не исчезла, лишь усилилась, заглаживая другие эмоции и заполняя собой проплешины здравого смысла в пока ещё функционирующем сознании. Меня затрясло.       Время шло мучительно медленно, издеваясь над моим состоянием и заставляя в полной мере вкусить «прелести» героиновой ломки. Даже вода перестала капать, будто желала оставить меня наедине с жуткими мыслями, которые вихрем проносились в голове. Охвативший бред напугал меня и я уже приготовился выть, однако послышался едва различимый среди общего шума щелчок замочной скважины.       Мгновенно повернув голову, я увидел своего спасителя. Фигура высокого мужчины с ярко-розовой шевелюрой, в ярко-лиловом костюме с ярко-жёлтым галстуком по-деловому вытянулась в дверях. Образ человека без лица выглядел максимально цветуще, очень солидно. Его неподобающе парадный для этого невзрачного помещения вид вызвал глупую ухмылку, которую мне не удалось подавить. Он непроницаемо взглянул на меня, лениво стягивая резиновые перчатки, в чём-то испачканные. Черты его лица казались настолько незначительными и блёклыми, что превратились в сплошную бежевую кашу, из-за которой мне не удалось их рассмотреть. Я несдержанно захихикал от странности и нереальности происходящего. Он степенно приближался ко мне, разукрашивая своей неповторимой аурой каждую молекулу пространства, которая оставалась позади.       Внезапный удар почти снёс меня на пол. Поразительной тяжести кулак впечатался в щёку, прекращая безудержное любование моим стильным гостем. Удар пришёлся на левую скулу, но жаркая боль охватила почти всё лицо. Языка коснулся небольшой сгусток крови, который я поспешил сплюнуть. Плывущий силуэт, замерший передо мной будто манекен, терпеливо ожидал чего-то. Я покосился на него немного рассеянным взглядом.       — Смешно, — пророкотал грудной бас, в котором послышалась приторная улыбка. — Каков по ощущения абстинентный синдром, а?       Тяжело задышав, я исподлобья полоснул его скривившимся от негодования взором.       — Пошёл на хер… — отозвался я, больше не зная, что ответить.       Его непроницаемая насмешливая маска нисколько не изменилась, будто бы окаменев в своём положении. Широкая улыбка отдавала ядом, поблёскивая под отвратительным освещением. Я почти не слышал собственного дыхания, обращая всё внимание на неизвестного нахала, подумавшего распускать кулаки. Здесь мне пришла мысль, что он смутно напоминает мне кого-то.       Словно услышав внутренние размышления, он ещё шире растянул рот. Казалось, грубость нисколько его не задела.       — Хорошо, — обходительно сказал он и направился к двери.       Я опешил от озадаченности странным поведением и даже хотел позвать его, но не знал, как обратиться, а когда придумал, он уже исчез за дверью. Мне не довелось долго думать об этом, так как новая волна ломки резко ударила по мозгам, от чего меня бросило в чувство и начало потряхивать.       Сухость ледяного обжига, который стремительно распространялся под кожей, бросил в страшный тремор, грозившийся перейти в конвульсии. Озноб граничил с жарой и потом, которым тело обливалось снаружи. То состояние, которое называлось «из жара в холод» настигло меня, соединяя оба своих поприща и сводя с ума нервную систему.       От коктейля чувств и эмоций перед глазами всё поплыло. Агония вторглась в тело, заполняя всё белой пеленой и окончательно погружая в моё больное воображение, в котором меня с большим дружелюбием и радушием побрал бред, мечтая напугать потерей ума, если я сейчас же не приму положенную дозу.       Чувствуя, что меня непременно разорвут в клочья мои мысли, я в исступлении задёргался, опрокидывая стул вместе с собой. Это не только не убило, но ещё и усугубило положение, добавив к голосам в голове боль от удара. Мышцы одеревенели, запирая меня в глубине разума, где меня продолжили садистски мучить. Судороги я чувствовал отдалённо, словно по подсказкам тех же самых негодяев, что вкрадчивым тоном нашёптывали мне всякого рода гадкие идеи. Я орал, стараясь заглушить какофонию звуков, доставленных прямиком из геенны. Слёзы непрестанно скатывались к подбородку, пока я перекрикивал ночные кошмары молитвами.

«Выплюнь всю чернь, что тебя наполняет. Изничтожь своё голодное мерзостное нутро, влей в пищевод сладкий опиум и захлебнись в собственных пенных мечтаниях об обеспеченной и праздной жизни, прячась от безрадостной глуши каменных джунглей. Трус»

       Елейный смех драл внутренний слух, выгрызал на стенках мозга свои замысловатые послания, вместе с тем впрыскивая в него слабость и дурман. Хохот становился всё громче и громче, пока, достигнув апогея, неожиданно не оборвался вместе с прочей какофонией, вваливая меня в черноту, а потом скоропостижно выбрасывая в реальный мир. Щёки обожгло свинцом, словно на них поставили хорошо нагретый утюг. Я попытался проморгаться, но почувствовал тяжесть глухого стука по затылку, во всякой мере опередившую меня. После этого я провалился в забвение.

***

      С момента моего последнего пробуждения после собачьих агоний прошло ровно три дня и три часа. В счёте минут я сбился. Проснувшись, я обнаружил, что меня развязали. Мне изредка приносили еду и питьё, которые минимум раз в сутки заталкивали насильно.       Всё это время я не спал, скрупулёзно придумывая план побега. Идея втереться в доверие к тому розовому бесу возникла в голове почти сразу, однако осуществить её не удавалось из-за его отсутствия. Вместо него приходили шестёрки, обижавшие меня своей индифферентностью и молчанием.       Слабый свет от маленькой лампочки, вкрученной в самую глубь потолка, нагнетал и без того жуткую обстановку. Её неисправность раздражала до скрежета зубов, и в последнее время я уже не мог думать почти ни о чём, кроме желания выкрутить и разбить её об стену.       Безумная тяга к наркотикам превратилась в потребность, которая намертво прицепилась к моему организму и въелась в пустующие вены, которые было непривычно так долго ощущать без иглы и прохладной наполненности. Без дозы я чувствовал себя беззащитно и одиноко, словно меня лишили чего-то важного, хотя так в самом деле и было. Дикая усталость, отнюдь не приятная, с каждой секундой укреплялась во мне, но даже при большом желании у меня не получилось бы вздремнуть.       Я буйствовал, требуя выдать мне хотя бы таблетки, однако никто не отзывался на мои просьбы. Разнообразные досаждения и хулиганства, причинённые моей «прислуге», нисколько её не напрягали. Я бил тарелки, кружки, швырялся чем ни попадя, справлял нужду по углам комнаты, намеренно не дожидаясь назначенного для похода в туалет времени. Люди молча выполняли свою работу, убирались и уходили, не проронив ни слова. Это невероятно злило и ввергало в растерянность.       Обессиленный после безудержных порывов, я рухнул на пол и направил пустой взгляд в потолок, желая как можно поскорее прозябать эти часы. Чертовщина в голове не до конца утихла, лишь изредка переходя в паритет с здравым рассудком. Большую часть времени я плавал в равнодушном, сером чистилище черепной коробки, который блокировал любое поползновение допустить разумную мысль. Они отсеивали неблагоприятное для самих себя.       Перед глазами неожиданно возникла розовая макушка, которая теперь не казалась настолько яркой. За ней возвышались двое брюнетов формой на порядок массивнее. Стоя в официальных костюмах и педантично придерживая чёрные чехлы, они горделиво взирали на меня.       — Ну что, оправился? — со светской небрежностью заговорил розовый, не сдвинувшись с места.       — Пошёл на хер! — мгновенно отозвался я, нахмурив брови.       — В этот раз не пойду. Первый этап закончился, поэтому, — он забрал чехол у одного из помощников и положил его на пол, — приступим ко второму. Парни?       Мужчины с орлиным хищничеством мгновенно вцепились в меня, подхватывая под локти и ставя на ноги. Швырнули на облезлый стул, встретивший меня тупым ударом по бедру. Брюнет с зализанной набок шевелюрой пристроился за моей спиной, перехватив запястья в кольцо своих рук, пока другой стягивал с меня одежду, совершенно не брезгуя её скверной потрёпанностью и убожеством. Третий только мрачно усмехнулся.       Злость от того, что меня вновь привязывают, как дворового пса, спровоцировала на смачный плевок в лицо сидевшего передо мной мужчины, который позволил себе едко обнажить зубы и, наверняка, хорошенько про себя усмехнуться. Я скривил дерзкое выражение, с нетерпением ожидая, что ответит этот болван. Но ничего. Опять серьёзная небритая рожа, которая безмолвно прожигает меня взглядом, даже не думая открывать рта без позволения своего розового хозяина.       Я с угрюмым смирением наблюдал за тем, как уходят эти кривые придурки. Дверь захлопнулась, и я обрушил свой взгляд на оставшегося, захлёбываясь от бешенства и возмущения.       — Ну что, хочешь гречки? — полюбопытствовал мужчина, внимательно следя за моей реакцией.       — Пошёл на хуй, — выразительно разделяя слова, ответил я.       — Ну хватит, — он закатил глаза, — я ведь могу и убить тебя, понимаешь? Не забывай, в каком ты положении. А теперь ответь: хочешь дозу?       Я недоверчиво промолчал, борясь с возникшими в голове противоречиями, обусловленными остатками инстинкта самосохранения и убедительными словами сказать правду голосов.       — Знаешь, сколько ты не принимал? Очень долгое время, Иори, очень долгое. Но не переживай, если ты ответишь на вопрос, то я, может быть, дам тебе награду за твоё послушание, — вкрадчиво предложил он, повернувшись ко мне спиной и направив взгляд в окно. — В этом чехле, — он кивнул на один из чехлов, — у меня для тебя все степени наслаждения. От травки до метадона, — розовый крутанулся на пятках и добродушно улыбнулся. — Я продемонстрирую?       И, не дожидаясь моего ответа, он потянул за молнию, неспешно оттягивая её в сторону и раскрывая чехол. Грациозное движение, которым он откинул крышку, открыло обзор на множество пакетиков с порошком, таблетками и кристаллами. Увидев бесчисленное количество доверху наполненных шприцов, я в предвкушении облизнулся, перестав контролировать свою тягу.       Без стеснения смакуя произведённое впечатление, он выжидающе смотрел на меня.       — Да, — слабо ответил я, уже грезя о принятии новой дозы. Терзания трухнули, словно сами с себя сгоняя наваждение.       Неповторимое чувство слияния каждый раз забрасывало меня на седьмое небо, бархатисто обволакивая каждый миллиметр тела что внутри, что снаружи. Мышцы натянулись в сладком спазме, а по артериям растеклась лучистая нега. Меня всего передёрнуло. С губ сорвался облегчённый стон.       Радость, от которой в зобу спёрло дыхание, охватила не только меня. Розовый мужчина тоже счастливо улыбался, заботливо поглаживая меня по голове. Необычайная ласка, исходившая от его почти осязаемой энергетики, впилась мне в мозг, вновь подвергая приятной дрожи после долгого ожидания. Я экзальтированно озирался по сторонам, уже не находя подвал столь тесным и безобразным, каким виделся он раньше. Слова благодарности безудержно вылетали изо рта, не в силах утолить моё умиление своим спасителем. Я оживлённо ликовал тому, каким прекрасным в глубине души он оказался.       Его улыбка всё расширялась, норовя залезть на уши. Давеча я не замечал большие шрамы в уголках его губ. Они вызвали во мне небывалый восторг, от которого я подпрыгнул и ненавязчиво указал на них, решив беззлобно подтрунить.       — Улыбка до ушей, хоть завязочки пришей!       В мгновенье ока его рот схлопнулся в тонкую меловую линию, которая сурово подобрала, поджала окружающие её морщинки. Я не понял столь резкой перемены, из-за чего моя радость несколько сникла, что его, по видимому, нисколько не обнадёжило. Он отстранился и присел рядом с другим чехлом.       Трудно было сосредоточиться на его неоправданной суете, что я быстро перестал делать и переключился на свои ощущения, стараясь удержать каждую нить одурманивающего возбуждения, которое ускользало с неимоверной быстротой. Голословные утверждения о слабости или, — ещё хуже, — поддельности поданных наркотиков, подбрасываемые моим больным воображением, мешали в полной мере нырнуть в эйфорию.       — Слушай, есть у тебя посильнее? — максимально непринуждённо задался я.       Розовый, наконец, встал, вытягивая немного сгорбленную спину. Лукавая ухмылка заиграла на его лице, свидетельствуя о новой волне блаженства. Считая, что он тоже что-то принял, из-за чего мог меня прослушать, я любезно повторил свой вопрос.       Прикрыв глаза, я автоматически напрягся, стараясь удержать равновесие после столкновения с пудовым и шершавым нечто, которое внезапно прошлось по моему лицу. Крепкое давление пришлось на нос, исчезнув с той же молниеносной скоростью, с которой появилось. Лютая пульсация забилась где-то между бровями и ноздрями, затерявшись в глубине и там же рассеиваясь мелкими иглами.       Кровь хлынула как из прорванной дамбы. Кожей я почти мог ощутить её тягучий металлический вкус, не открывая рта. В висках нещадно жгло. Неожиданный тремор сразил верхнюю часть корпуса, и я, сотрясаясь от опьянения и боли, сделал свистящий вдох.       Мне удавалось слышать от товарищей, что любые ощущения обостряются что во время, что после экстаза, хоть и достаточно непродолжительное время. Смутные картинки проверки этой теории мелькнули где-то далеко, быстро уступая в приоритете новым ощущениям.       Разум прояснился, и я наконец смог в общих чертах обрисовать произошедшее. Кровь, ноющая ломота в лице и секундная слепота сложились в общую картину: розовый подонок сломал мне нос.       Резко открыв глаза, в которых скопились слёзы, я забродил взглядом по размытому портрету мужчины, который до этого не казался мне настолько похожим на Сатану. Сущий, самый настоящий и жестокий Дьявол с шрамами вместо рогов смотрел на меня своими хитрыми глазюками, насмехаясь над моим горьким положением. Синий блеск его демонической радужки едва не ослепил меня, заполонив собой весь обзор.       — Ты прокурил последние мозги, Оосава, — заговорил он, горячим дыханием опаляя мой рот и наконец интонацией обнаруживая собственную личность. — Не знаю, сколько иголок тебе пообещали, но они не стоили того, чтобы ты опускался до предательства.       Угрожающая низость его голоса громом среди ясного неба раздалась в поглощающей тишине. Проблески эпизодов событий недельной давности стягивающей болью отозвались в голове. Мурашки насмешливо заколотили по позвоночнику, а Санзу-сама едва заметно ухмыльнулся моему отсутствующему выражению лица.       Я не хотел предавать своего господина. Я не предавал его. Это они предали.       — Босс… — пролепетал я, благоговейно вжимаясь в стул, подсознательно желая на нём раствориться, лишь бы не сталкиваться с жёстким и пронизывающим взглядом на несколько рангов стоящего выше меня мужчины.       Небрежно окинув меня, он нагнулся над тем же гитарным чехлом. В этот раз он расстегнул его и достал оттуда что-то опасно сверкнувшее, после чего задумчиво начал разглядывать. В страшном нетерпении я заёрзал и попытался вывести господина на невинный разговор, надеясь, что это спасёт меня от мучительной кары.       С шипящим лязгом, который показался мне почти оглушительным, он бросил нож, словно нарочно остриём направленный на меня. Физически я ощутил, как сердце пропустило пару ударов, после чего забилось с такой силой, что у меня, похоже, началась тахикардия. Липкий испуг заскрёб в горле, намереваясь перекрыть кислород раньше, чем мне перережут шею. Наркотический эффект не исчез окончательно, почему все переживания ощутились втрое чувствительнее. Голоса отчаянно забарабанили по стенкам черепа.       Неторопливо перебирая предметы, о назначении которых мне даже не хотелось думать, Санзу-сама ничего не говорил, мучая меня ожиданием. Неизвестно, сколько прошло времени после последнего его слова, однако он, наконец, поднял нож и встал.       Промелькнувшая на его лице тень не предвещала ничего хорошего.       — Ты же понимаешь, что для тебя не будет попустительства? В нашем бизнесе крыс не прощают, знаешь же? — неторопливо, почти с придыханием заговорил он, опустив глаза.       Я отчаянно закивал, соглашаясь с каждым словом.       — Да, да! Санзу-сама, вы совершенно правы…       — Я не давал разрешения на словесные ответы, — резко перебил он, криво улыбнувшись. — Будь ты шестёркой, я бы избавился от тебя с помощью особых людей без зазрения совести, не прикладывая даже пальца, однако ты не просто пешка, а правая рука моей правой руки. Будь вместо тебя Юма, его бы ждало страшнейшее наказание. Я бы ни за что не позволил ему умереть. А ты, — он прислонил остриё кинжала к моему горлу, — как получится. Сдохнешь — дело твоё.       Потеряв контроль над эмоциями, я начал громко молить о прощении, одержимо взывая к его милосердию. Слёзы жемчужинами покатились по щекам, западая мне в рот, в котором и без того стоял солёный кровяной привкус. Ужас, охвативший меня из-за многозначности его слов, забился во всём теле, оказывая давление чуть ли не на каждую лопающуюся от напряжения мышцу. Остатки удовольствия из-за принятия дозы в глубине сознания водили хоровод в соединении со всем остальным омерзением, которое я испытывал. Чувства эти нельзя было сравнить ни с чем.       А вместе с тем его ухмылка всё расширялась. Моё зрение резко обострилось, благодаря чему я отчётливо увидел мелькнувшее в его расширенных зрачках садистское предвкушение. Исступлённые рыдания вырывались из самой глубины, перемешиваясь с кашлем. Убогое состояние страха за свою шкуру свело бы меня с ума раньше, чем господин начал надо мной измываться. Не начни он прямо сейчас, так бы и случилось.       — Представь, как Ока расстроится, когда узнает, что его дорогой друг оказался грязной крысой, — с отрывистой и приторной жалостью сказал он и замахнулся.       Я завыл, сжался, закачавшись вперёд-назад, от спинки стула к воткнутому ножу, пытаясь прогнать острое и жгучее ощущение холодного металла в моей плоти. Стремительно распространившееся чувство, похожее на масштабную судорогу, но более тонко спланированную, охватило всю ногу, переходя на пах. Краем зажмуренного глаза я увидел мелькнувшую красную жидкость, которая ручьём забралась на колено и начала стекать вниз, похоже, вместе с тем унося за собой вывернутые наизнанку внутренности бедра. Тошнота подкатила к горлу и я из последних сил уткнулся в плечо, заставляя себя проглотить сгусток желчи. В полуобморочном состоянии я замер и задавил рвущиеся из горла всхлипы, рыча и шипя.       Когда мне удалось хоть немного выровнять дыхание, негодяй посчитал, что мне этого мало и с привычной резкой бестрепетностью выдернул оружие, немного поёрзав остриём под кожей. Это вызвало почти такую же боль, как при первом ранении, если не худшую. Я вновь заорал, уже не пытаясь сдерживаться. Обречённый гортанный плач вперемешку с животным рыком вырывался почти из самых недр, теша слух моего палача. Отвращение его беспредельным весельем пробуждало во мне ярость, которая могла вылиться лишь в остервенелое сопротивление и слёзы. Почувствовав помутнение сознания, я приготовился упасть в обморок, как вдруг получил внушительную волну ледяной воды.       — Ну-ну, не спи, — Харучиё небрежно побил меня по щеке. — Инквизиция только начинается.       Он тщательно вытер нож белым платком, оставив лишь бледно-красные разводы, и кончиком лезвия провёл по моей мокрой оголённой груди, исподлобья следя за моей реакцией. Я чрезмерно закашлялся, высмаркивая и сплёвывая воду, которая заколола носоглотку. Он медлил, щекотал расстроенные нервы и, видимо, продумывал сценарий для дальнейшего развития событий, испытывая ласкучее наслаждение от моего страха продолжения.       Он вдруг опустил нож и положил между моих ног, от чего я машинально раздвинул их. Глаз задёргался, а на лицо с застенчивой дрожью ползла дёрганая и измученная гримаса, смесь улыбки и горя. Несколькими невесомыми движениями босс развязал узел, стягивавший стёртые в кровь запястья.       Он без особых усилий придвинул меня к столу в самом углу и закинул на него обе мои онемевшие руки. На некоторое время он отошёл и закопошился в чехле, что вызвало у меня множество боязливых подозрений. Мужчина искал нарочито медленно, филигранно перебирая вакидзаси, танто и прочие кинжалы, рябые рукояти которых сильно бросались в глаза. Дыхание перехватило от щемящего чувства в груди. Я отсчитывал секунды, однако он даже не думал отходить от проклятого снаряжения. Нервозность моих голосов дошла до непозволительной отметки. Они обвиняли меня в том, что я допустил это, навешивали грех на душу, а я наивно верил в свою вину в происходящем. Ужас подпитывался тянущимся временем, и с каждым мгновением мне становилось всё гаже.       Неизвестно через сколько времени босс, наконец, подошёл. В его ладони безвольно повис увесистый на вид топор, выглядящий максимально облезло и потрёпанно. Он небрежно швырнул его на шаткую поверхность, выразительно ожидая моих действий после беззвучного приказа.       — Бери, — только и бросил он, прежде чем надменно облокотиться о стену.       Еле шевеля дрожащими губами, я сказал, что совсем не могу двигать кистями рук. Санзу подкатил глаза и вложил оружие в мою руку, зажимая на нём и мои, и свои пальцы. Я тяжело сглотнул, неотрывно наблюдая за происходящим.       — Сейчас ты проведёшь юбицуме, — обозначил он мой приговор, от которого я почти с слышимым дребезжанием содрогнулся. — Не переживай, — лукаво прищёлкнув языком, прибавил он, — я помогу.       Испуг привычно засел в груди, забившись там как мотылёк под стеклянной колбой. Они одичало заверещали об опасности. Бежать было решительно некуда, и я просто бесконтрольно затрясся, когда он занёс мою руку над другой, целясь чёрт знает на какой палец.       Сдавленная резь, ржавая и царапающая, вызвала колючее давление на отсутствующих частях, создавая там тупое, а тут острое оцепенение. Инстинктивно я дёрнул всей рукой, за что получил новую волну боли, распространившейся до самой шеи. Хрипящий крик заполнил всю комнату. Я в исступлении рвано глотал ртом воздух, неверяще смотря на окровавленные фаланги, лежавшие немного поодаль. В ушах стоял протяжный зернистый писк, как при телевизионных сбоях. Привычное чувство страха лишь прибавило мощи; я не хотел думать о том, что будет дальше.       — Сука!       Бездушно-насмешливый взгляд разъедал мне весь рассудок, безмолвно запугивая и жестоко, прозорливо расчленяя одними своими помыслами, которые в нём отражались. Он будто усиливал мою боль, заставлял загнивать и ломаться внутри наравне с телом. Я бегал помутневшим взглядом по столу, не желая наткнуться на окровавленную плоть, но ещё больше не хотя чувствовать давящий взгляд, который, казалось, уже отпечатался на стенках глазниц, намереваясь сверлить меня до конца жизни как минимум таким образом.       Он развернул стул так, чтобы удалось видеть меня полностью. Нервы вмиг обнажились, сбрасывая последнюю шкуру, и я съёжился от пробравшего меня шпарящего холода, которым меня одаривало не помещение и ещё не высохшая вода, как до этого предполагалось. Чувство пущей незащищённости окончательно овладело мной, и я уже не мог успокоиться ни на секунду. Фанатичный молитвенный шёпот срывался с губ, пока я пребывал в треморе.       Стенки сознания белели, чернели, розовели, переливаясь самыми разными цветами подобно радуге. Белый шум в ушах, приглушённый смех, раздававшийся эхом то ли в реальности, то ли в моём собственном изрешечённом разуме, давил своей вездесущностью и навязчивостью. Вперемешку слышался кичливый говор будто бы на другом языке, который принадлежал злосчастным им. Меня словно запечатали в голове. Я прятался, закрывался от всего, что меня всё равно настигало, пока перед глазами не начали рисоваться гнусные картины, на которых собственные руки кинжалом расписывались на чьей-то мраморной шрамированной груди. Я бился, кусался и умолял себя прекратить, однако ни руки, ни проигрывание этого дерьма не останавливалось ровно до того момента, пока окровавленные лапы не отбросили оружие, а в глазах не показалось моё исказившееся в ужасе забвенное лицо, освещённое бледно-голубым цветом.