Экстазион

      Солнце тёплыми лучами пробиралось через сомкнутые жалюзи, ломаной линией опоясывая маленькие окошки. Свежая краска игриво поблёскивала под светом, наливаясь ненавязчивой золотистостью. Аккуратно выточенные крылья отбрасывали орлиную тень, придавая реалистичную собранность и динамичность, которую оттенял одиноко стоящий фикус, разбавляя новенькую модель непосредственностью и живостью.       Разомлевшие агатовые омуты во всю таращились на аэроплан, не упуская ни единого дюйма для продолжительного любования. Мальчик вытянутой рукой поглаживал чёрный хвост, почти повиснув на тумбе. Ровная поверхность отзывалась приятной истомой от удовольствия результатом проделанной работы.       Худые пальцы аккуратно уцепились за мини-шасси, скользящим движением подталкивая предмет прямо в руки. Самолёт залёг в них как влитой, будто собирался специально для детских мозолистых ладошек. Протяжный выдох самовольно сорвался с губ, лёгким ветерком обдувая увесистый предмет. Позолоченное покрытие фар и кнопки включения маняще сверкали под утренним сиянием, призывая протестировать механизм новенькой модели.       Слабый звук полёта раздался из маленьких динамиков, вызывая почти щенячий восторг. Уже через мгновенье Майки кроссом носился по квартире с гортанным ликованием, спотыкаясь о керамические горшки и неловко перепрыгивая табуретки, что мешали разогнаться.       Такеоми настороженно вытянулся, внимательно следя за активной игрой, о возможных последствиях которой Шиничиро и не думал беспокоиться. Пластиковая бутылка приятно холодила ладонь, сохраняя убаюкивающую в такую жару свежесть. Он состроил взыскательный взгляд, лениво попивая газировку, прикидываясь, что внимательно следит за братом, время от времени мычанием поддакивая негодованию друга, который, похоже, встал не с той ноги.       — Майки, осторожней! — Акаши в испуге округлил глаза и вжался в диван, когда мальчишка, не видя перед собой ничего, кроме игрушечного самолёта в руке, птицей залетел на диван и так же легко сиганул с него.       Мягкое приземление обеспечило глухой удар, после которого мальчишка как ни в чём не бывало поскакал в угол комнаты, продолжая передразнивать звуки двигателя. Такеоми вспыхнул, пустив в спину Манджиро сердитый взгляд из-под нахмуренных бровей. Тяжело сглотнув, он машинально приложил тыльную сторону кисти ко лбу, смахивая облегчение: этот бес не продырявил пол. Шин небрежно хихикнул этому жесту, вызывая новую волну возмущений.       — Крутотень, да? — Майки вытянул игрушку перед собой, разглядывая с первобытным интересом. — Пластиковая модель «Конкорда»! Это сверхзвуковая мечта! — возбуждённо взвизгнул он и присел на корточки, чтобы изобразить очередной взлёт.       Кончик вытянутой из пачки сигареты утонул в нервно подрагивающих губах. Ментоловый дым тонким облаком навис над тлеющим косячком, забирая за собой толику дурного настроения. Такеоми удручённо растянулся на подушках и потёр переносицу, на миг растворяясь в успокаивающем запахе дыма.       В матовом стекле двери показались чёрная и белая макушки, вполовину достающие до дверной ручки. Неловко потоптавшись, они начали взволнованно шикать и пихаться, громко шаркая по начищенному коврику. Мальчишки вцепились друг в друга, борясь за право стучать в дверь и, теряя равновесие, ввалились в коридор, с грохотом отправляя её в стену. Угрожающе сжав челюсти, готовый плеваться нотациями Акаши вдавил сигарету в пепельницу, норовя расплющить. Красные от стыда и нетерпения, гости принялись наскоро извиняться.       — Подожди, Майки! — чуть ли не захлёбываясь восторгом, прикрикнул Кейске, сбрасывая с себя второго бунтаря. Ловко минуя организованный блондином беспорядок, он на ходу скидывал замызганные кроссовки.       — Дай мне это! — с более скромным энтузиазмом потребовал Харучиё, в собственной манере стремясь повторить грациозные прыжки друга.       Высунув голову из кухонного проёма, Сано осклабился и дерзко отозвался:       — Дурачьё! Я вам его даже пальцем не позволю коснуться!       Брови Такеоми непроизвольно дёрнулись вверх, натягивая широко распахнутые глаза на лоб. В изумлении приоткрытый рот открывался и закрывался как у рыбы, не выпуская ни единого слова через воображаемую стену, которую возвёл добродушно-укоризненный взгляд Шина. Дуговые линии быстро сникли под его натиском, а с губ сорвалось лишь сдержанное бурчание:       — Во сорванец…       С завуалированным вызовом зыркнув на него, он наигранно успокоился, заставив себя растянуть рот в полуулыбке. Внутри он сразу зарёкся, что ещё одно хулиганство, и…       Семенящий топот подбирался так же стремительно, как и сдерживаемое до этого раздражение, что червём грызло изнутри. Заворожённое повизгивание раздалось прямо над ухом, сливаясь с грохотом с кухни, от чего он едва не начал рычать.       Подбежавшая Сенджу чуть не споткнулась о маленький столик, спеша рассказать о своём впечатлении об игрушке Майки. Она закружилась перед парнями, экзальтированно сжимая кулачки.       — Это просто отвал жопы! — воскликнула она, едва не лопаясь от воодушевления.       Старший вскочил, чувствуя рвущееся наружу желание поставить малявку в угол, перед этим вымыв рот с мылом. Она мгновенно притихла и немного попятилась, в испуге округлив глаза. Даже Шин дрогнул, когда увидел лицо друга, которое под утренними лучами казалось почти зелёным.       Суровая морщина меж кустистых бровей скрутила живот в узел, мгновенно вбирая всё веселье.       — Не выражайся так, — сварливо произнёс он, грозя пальцем. Видя виновато скошенное личико, он привнёс для большей убедительности: — Ты же девочка!       Она пискнула и опустила поблёскивающие глаза, зардевшись от смущения. Стыдливая щекотка комом забилась в горле, мешая выдавить хоть какое-то оправдание. Скромно сцепив руки перед собой, Сенджу отвела взгляд из-под полуприкрытых век в сторону Шиничиро. Очаровательно похлопав густыми ресницами, она вызвала ободряющую улыбку на его лице, перетёкшую в лёгкий кивок, за которым последовало привычное колкое, коробившее Такеоми больше, чем непослушание детей:       — Ну она ж всего лишь ребёнок…

***

      Свист шин и мигом оборвавшаяся грань между бытием и чем-то посторонним, таким серым и безмолвным, словно по щелчку выключают жизненный свет, стирая мигающую впереди вечернюю дорогу.       Безнадёжное горе и отчаяние вцепились в горло, леденя поступающий кислород, превращая каждый глоток воздуха в колючий и нежеланный.       Застарелый телефон напомнил о себе, тревожно звоня из соседней комнаты. Трель мигом согнала беспокойную дремоту, в которой мужчина проводил последние часы в тягучем ожидании супруги. Название больницы и место происшествия мрачно раздались в трубке вместо приветствия. В груди завертелся щетинистый ком, немедленно выпустивший корни, что стиснули трахею в царапающих объятиях. Вспотевшие пальцы, еле добравшись до кнопки сброса, разжались, выпуская аппарат. Мысли неуверенным ручьём потекли вниз, стремясь к полу и выжигая на внутренностях отвратительное слово — «погибла».       Звон в ушах подавил все остальные звуки, не позволяя оторвать ошалелый взгляд от упавшего смартфона и обернуться на мнущегося в дверях сына, что задумчиво почёсывал свой шрам и спрашивал, скоро ли приедет мама. Вместо прочих чувств проносилось лишь единственное, которое всегда охватывало его, когда женские глаза задорно поблёскивали чистой небесной синевой — бесконечное обожание. Не удержавшись, мужчина поддался порыву и бережно провёл тыльной стороной кисти по мягкой щеке, костяшками очерчивая порозовевшие контуры. Лёгкая улыбка заиграла на добром лице, и она почти засмеялась, вызывая ответную реакцию. Всегда расширенные зрачки вдруг дрогнули, сузившись. Округлые глаза горячечно схлопнулись и растянулись, разукрашивая искрящуюся радужку детским смущением. Маленький Такеоми прикрыл веки, стремясь скрыться от пристального взора отца, едва ли не впервые проявляющего такую нежность. Обычно такие жесты можно было ожидать только от матери, которой симпатизировал любой тактильный контакт.       Трухнув головой, он неумело подавил приятную радость и, в паузах покусывая нижнюю губу, поинтересовался ответом в очередной раз:       — Так когда приедет мама?       Руки отца безвольно повисли вдоль тела, будто вопрос его невероятно ошарашил. Внутри что-то с хрустом обломалось, напоминая о недавней новости. Все эмоции волной обрушились на голову, сотрясая атрофировавшийся, свободный от дум и видений разум. Ноги охватила слабость, от чего они неконтролируемо подогнулись. Некогда загорелое лицо будто окатили серой краской, до того странный цвет оно приобрело. Неровное дыхание и дрожащие кисти напомнили судороги, демонстрацию которых Такеоми видел по медицинским каналам, поэтому он всерьёз забеспокоился полуобморочным состоянием мужчины.       — Пап?       — Мама больше не приедет, — хриплым голосом отозвался он, скупо выделяя последние слова, пытаясь отрезвить, в первую очередь, себя.       Ни одна такая попытка не приводила к необходимому результату. Погрязнув в скорби, он отчаянно затапливал себя работой, пытаясь залатать образовавшиеся в сердце дыры, что не оставили и малого уголка для детей. Бесполезные просьбы здравой части сознания не захлёбываться в горе и хоть каплю жалких огрызков любвеобильной души отдавать им брюзжали как по расписанию, лишь настраивая против самих себя. Печаль съедала заживо, не брезгуя лакомиться даже внешней составляющей, которая напоминала худощавый и обрюзгший манекен, движимый зависимостью. Тёмные и эгоистичные тиски подталкивали в искрящуюся алкогольную пропасть, которая так и манила обещаниями о долгосрочном умиротворении и забытьи, растворяя крупицы совести, что пылились где-то на подкорке.       Такеоми, как единственному в светлой памяти и второму по старшинству мужчине, на плечи упала тяжёлая ноша взращивания младших брата и сестры, которыми отец даже косвенно занимался через силу, раз в пару недель запихивая дохлый конверт в почтовый ящик. Он, сам едва оторвавшийся от детства, абсолютно не имел понятия о механике должного воспитания, почему боялся оплошать и упрямо игнорировал обязательства брата, чуть ли не круглосуточно пропадая на другом конце города, оставляя мелким только еду и несколько книжек в качестве развлечения. Назойливые мысли о собственной бездушности и халатности с подозрительной частотой проскакивали как бы невзначай, укрепляя чувство вины за своё бездействие и нежелание стать таким же, как вечно хмельной отец.       Осознанное решение обременить себя ответственностью за младших побудило на то, на что он раньше смотрел через призму стереотипов и некой брезгливости; Такеоми стал чаще проводить время с Харучиё и Сенджу, обучая их счёту и письму, а когда выделялась свободная минутка (например, в тихий час) читал специальные журналы для родителей.       Дети неумолимо росли, с каждым днём формируясь и упрочняясь в индивидуальных характерах, которые, по мнению старшего, было необходимо держать в узде. Он делал сильный акцент на брате, который был весьма тихим и замкнутым ребёнком, что могло бы превратить его в изгоя и помешать влиться в общество. Опасаясь неблагоприятного исхода, старший всячески ломал и порицал «аморфный» темперамент, выпаивая на нём свою природную жёсткость и мужество.       Харучиё никогда не чувствовал истинной привязанности ни к нему, ни от него. Лишь долг, который Такеоми неутомимо отрабатывал перед кем-то — то ли перед собой, то ли перед мёртвой матерью. Холод и строгость, в которой он умело вертел младшего, калечили детское сердце сильнее, чем отсутствие подлинных родителей, которое Хару, кстати, стойко переносил. Он не понимал понуканий и столь пристального внимания к себе, которое Сенджу, в отличие от него, вообще не получала и росла чуть ли не в одиночестве.       Харучиё, внезапно опомнившись, решил заняться ею сам, чувствуя себя виноватым за то, что всё это время перетягивал одеяло. Такеоми лишь поощрял любую инициативу к совместному времяпровождению, нередко давая указания по поводу девчачьих увлечений.       Хару всегда был предельно мил с сестрой, никогда не давал в обиду даже брату, втайне позволяя то, что являлось недоступным при надзоре. Любые утешения исходили только из его уст, будь то на горизонте невзгод разбитая коленка или порванная юбка. Все хулиганства он самоотверженно присваивал себе, даже если они к нему не имели и второстепенного отношения. Отдуваясь за обоих, он переносил обидную ругань брата и дня не проводя без ограничений.       Акаши отродясь их не порол, однако авторитарность характера значительно отражалась на методах воспитания, заставляя при каждом повышении тона вздрагивать, а при каждом остром взгляде полагать, что он не испытывает и капли родственных чувств.       Сенджу нравилось отношение Харучиё, однако в полной мере она так и не осознала, что значили его поцелуи в лоб перед сном и трепетные слова о любви, которые чистосердечно срывались с его губ, когда она проливала над чем-то слёзы.

«Всегда будь со мной честна и люби! Что бы ни случилось. Мы друг другу самые родные»

Они и были. До одного момента.

      Пронизанное ревностью и обидой сердце рьяно билось где-то в горле, заставляя задерживать дыхание, чтобы не пуститься в эмоциональный плач. Тонкие запястья скупо вытирали ручьём скатывающиеся слёзы, размазывая влагу по бледным щекам. Изумлённый выдох, донёсшийся со стороны двери, заставил Харучиё вздрогнуть. Покосившись на сестру, он провёл ладонью по лицу и отвернулся, стремясь скрыть свою печаль.       — Я больше с тобой не разговариваю, — сдавленно обозначил он, сжавшись под прохладным августовским ветром. — Из-за тебя меня постоянно ругают! Ты же понимаешь это? — шмыгнул покрасневшим носом, пытаясь глубже протолкнуть досаду.       Сенджу потупила взгляд, приобняв себя за плечи.       — Почему мне вечно достаётся?..       Он молчаливо куксится, не оборачиваясь на переминающуюся с ноги на ногу девочку, что будто ждёт разрешения на то, чтобы присесть рядом и утешить.       — Прости, братик Хару… — она виновато заломала брови и закусила губу, словно боясь выронить лишнее.       — Я хочу стать таким же сильным, как Майки или Баджи, — заговорил он уже не прежним обвинительным тоном, уткнувшись в подтянутые к груди колени, — чтобы быть способным дать ответ брату, — скромное привнесение, что вертелось на языке всё это время, растеряло его самого.

«А скоро ли у меня это получится?»

      От таких мыслей в носу нещадно зажгло, словно в слизистую впились раскалённые иглы. Из глаз вновь прыснули слёзы, ощущавшиеся тонкими струйками лавы. Он, вскочив, вперил взгляд в Сенджу, порываясь что-то сказать, однако голос предательски надорвался, насмехаясь над сердобольностью своего хозяина. Харучиё напропалую бросился прочь от крыльца, ладонью сдерживая рвущиеся изо рта рыдания.       Она осталась в смятении после этого разговора. Жалость робко заскреблась где-то на поверхности, возбуждая поток неприятных мыслей. Сенджу направилась в гостиную, думая, что найдёт утешение в компании Такеоми и Шина, валяющихся там ещё с утра. Обнаруженные беспорядочно свисающий плед и покоящиеся врассыпную подушки вызвали тяжёлый вздох. Компактный пульт словно сам по себе уместился в руках, предлагая воспользоваться шансом отвлечься в мультфильмах. Только опустилась на футон, и в глаза бросилось длинное крыло гордо возвышающегося на подставке самолёта.       Как в замедленной съёмке, всё вокруг обесцветилось, своей неброскостью создавая контраст с мерцающим и переливающимся под ярким светом аэропланом. Желание хотя бы пальцем огладить гладкий слой краски и ощутить вес великолепной работы было настолько велико, что девочка не смогла упустить предоставленную, казалось, самой судьбой возможность. Через минуту она уже носилась по комнате с вытянутыми руками, подпрыгивая и ползая, зарекаясь в будущем купить такой же, только более габаритный и высокотехнологичный.       «Лети, борт Сенджу!» — мечтательным эхом раздавалось по комнате.       Окружающий мир поблёк и размылся, однако она и без этого не видела ничего дальше собственного носа и модели в руке. Частый топот волной раздавался по коридору. Радость забивалась с каждым твердеющим шагом, и, прикрыв глаза на мгновенье, она весело засмеялась, не замечая табуретку, стоящую прямо посередине прохода. Рука машинально разжалась, выпуская вещь из рук. Зубы громко клацнули, и Сенджу вскрикнула, чувствуя онемение прикушенного языка. Странно изломанный звук ударил по сердцу хлеще, чем собственная боль. Она разом подобралась и, встав на четвереньки, испуганно затаращилась на располовиненный аэроплан, фарами издавший предсмертное назидательное пиликанье.       Горечь от невозможности повернуть время вспять въелась в мозг, пугая несусветными вещами, которые, вероятно, с ней сделает Майки, когда увидит поломанную модель, которую он с братом собирал целый месяц. Неловкий страх понести наказание ещё и от старшего бременем навис над дрожащими плечами, грозясь оползнем на них обрушиться. Беспрестанный плач на протяжении получаса сотрясал оголённые нервы, осью вбивая в тело стыд за собственную неуклюжесть.       Манджиро, сгорбленный и поджатый, отстранённо разглядывал скупые обломки, которые словно поддразнивали их бесконечные старания создать нечто достойное военных экспонатов. Сенджу, босая, засеменила к нему на ватных ногах, на ходу пытаясь придумать оправдания. Голова раскалывалась на мелкую мозаику от продолжительных расстройств, однако перед Майки ей удалось взять себя в руки. Подвешенное состояние выдавали только робкие поёживания, вызванные диким желанием приникнуть к полу и растечься лужицей, лишь бы не видеть это потемневшее лицо.       — Кто это сделал? — послышался опасно севший голос. — Ты же видела, кто это сделал?       Сердце ухнуло где-то внизу, когда он опустил на неё взгляд, в котором неумолимо начали сгущаться тучи, непредсказуемо помалкивающие и не отражающие истинное состояние своего хозяина. Сенджу мелко затряслась, проглатывая колючий ком, и поджала губы, сдерживая порыв обвить себя руками, чтобы спрятаться от вины, которая тараном пробила бы её на новый приступ истерики.       До ужаса пустой взгляд ввинчивается в изнанку век, не позволяя отстраниться от него даже когда она прикрывает глаза. Мысли хаотично забегали в голове, не давая и на секунду задуматься о формировании достойного оправдания, от чего с губ автоматически срывается беспамятное:       — Его сломал братик Хару, — еле слышимый писк, оборвавшийся на последней букве глотанием вставшего в горле кома, что ощущался шматком грязи.       Девочка не сдерживается и начинает тихо хныкать от подлости своих слов. Гадкое опровержение вертится на языке, силясь вырваться и зычно заявить: «Нет, это сделала я, Харучиё ни в чём не виноват!», однако так и не делает этого, обламываясь и загнивая где-то глубоко внутри. Манджиро даже не выдыхает, как подобает разочарованному в друге мальчишке. Просто уходит, растягивая за собой гробовое молчание словно резину. Передвигается призрачно тихо, так, что из-за застилающих обзор слёз Сенджу быстро теряет его из виду, от чего расходится, закашливаясь в искреннем сожалении о совершённом поступке, который навсегда отвернул от неё брата.       Напуганный Кейске истошно вопил, намертво вцепившись в аляпистые ошмётки футболки, всеми силами пытаясь отодрать озверевшего Майки сначала с себя, потом с Акаши. Пальцы онемели от крепкого сжатия, и когда он на миг разомкнул их, друг юлой извернулся и влепил крепкую затрещину, отталкивая чуть ли не в кусты. Страх заклокотал на самой поверхности и уже был готов выйти в виде бессильного плача, однако Баджи на миг перестал дышать, ошарашенно распахнув глаза. Оцепенение вобрало в себя всю физическую силу и обрушило под самую землю, к которой приросли конечности. Тьма, непроглядная и шипящая, плещущаяся в глазах Сано, словно обдала кипятком, обжигая и растворяя всевозможные поползновения сделать хоть что-нибудь наперекор его воле. По-орлиному вытянувшись, он сгорбился над Харучиё, нависая, как над забитым мышонком.       Тот, не помня себя, трясся над выбитыми зубами, согнувшись пополам. Стекающая со щёк кровь впитывалась в землю в виде незатейливых клякс. Металлический привкус обволакивал каждый миллиметр рта и неконтролируемо стекал вглубь, оседая неприятной плёнкой. Из горла вырывались еле слышные хрипы, ржавые, как колючая проволока. Перед глазами всё сотрясалось, как будто началось землетрясение. Органы буквально выворачивались наизнанку, грозясь заполнить брюхо желчью и кровью, которая отчаянно пытается найти место где-то помимо порванного лица.       Он неверяще ощупывает его, умываясь пылающими слезами, что в миксе с ранами по цвету напоминали фруктово-ягодный морс. Окончательно путаясь в боли, Акаши направляет угодливо-покорный взор, смешанный с мольбой, снизу вверх.       — А теперь смейся, Харучиё, — прохладно говорит Манджиро. Не процеживает, но вкладывает ощутимый завуалированный приказ в следующее слово: — Смейся.       И Харучиё смеётся. Истерично, сбивчиво и ненормально, заваливаясь назад и устремляя горячечный взгляд на прячущуюся за приоткрытой дверью сестру, побелевшую от ужаса. Суженные донельзя зрачки стремительно начинялись тысячей кинжалов, которые без усилия проткнули её насквозь, грубо и небрежно вырвав из сердца что-то важное, что до этого было самовольно растопчено и так бережно теплилось в самом светлом уголке души её брата. Журчащие озёра в его глазах потемнели, оттенком теперь напоминая стенающую морскую бурю. Густая, запальчивая обида сбросила с десяток шкур, прежде чем превратиться в нечто наиболее поглощающее и бескомпромиссное, что сразу же задуло печаль, как свечу и пустило свои сумрачные корни по сердцу.       Любовный пожар в груди стремительно угасал. Жидкий лёд, разливающийся по артериям, согревал сильнее, чем былая нежность, что теперь чуждо отзывалась маленькой искрой. Ядовитый иней облепил детское сознание, овивая холодными путами и ставя по повелению главы его первые метки.       Худощавые ладони в тёплой густой крови, сливающейся с катаны к ногам, стали вечным напоминанием о том, в какой власти его топила сестра всё это время.       Чёрная маска упрямо срасталась с лицом, стремясь скрыть всегда разбережённые ноющие шрамы, которые пышно и ярко расползались почти на все щёки.       Утопая в омерзении при виде гадких ужимок верхушек Брахмана, Санзу возжелал избавиться от всех, кто мог посягнуть на его мнимую свободу и встать по левую руку от хозяина.       Старый поезд. Подрагивающие пальцы еле попадали по кнопкам управления, готовя всё к запуску. Рычаг с характерным звуком был дёрнут, трогая вагон. Горло надулось, сдерживая накопленное торжество, что фейерверком пыталось вырваться, радостно потрескивая изнутри. Куча людей на путях, грызущих друг другу глотки за право лечь под его хозяина, не представляют, как жестоко Харучиё собирается разбить эти чаяния и втоптать в землю по самое ядро.       Состав давит на рельсы, безмолвно направляясь на импровизированный эшафот. Откинувшись на спинку водительского сидения, Пёс прикрыл глаза, наслаждаясь скрипом ржавых колёс и гудящими болевыми кличами, которые отзывались приятным умиротворением. Лоб прошиб лёгкий пот, а сердце медленно погрузилось в болотную нищу, которая ощущалась плавленным золотом великолепия Сано Манджиро, что очернял всё чистое, к чему когда-либо прикасался.