Щепотка смысла

      

Тяжёлый день.

Что уж говорить, простотой никогда не отличалась ни его жизнь, ни жизнь человека, в чью обитель он направлялся тёмным осенним вечером в компании холодного ветра.        Но тяжесть эта, в отличие от мыслей посторонних наблюдателей, не была вызвана насыщенностью планов и нескончаемыми интригами, нет, это лишь привносило маленькую щепотку перца в их до безобразия пустую жизнь, добавляло остроты, понимаете?        Осаму усмехнулся своим мыслям. Давно ли он заделался в дешёвые философы?        Вместо отдыха в больнице идёт весь израненный, побитый, с пулевым ранением по тёмному переулку под дождём, читая монологи несуществующей публике.        — Почему же несуществующей? А как же все внутренние демоны? — пролетает шальная мысль, прежде чем юноша успевает её схватить и спрятать, ибо нельзя, её сожрут, его… — Действительно, мы все ещё здесь, — отвечают из-за угла, Осаму вздрагивает, но не останавливается. — И мы всё ещё голодны. Такие светлые мысли тебе не под стать, тебе не кажется, солнышко?        Дазая всего передергивает, глаза вспыхивают яростью, губы же поджимаются в страхе. Они знают. Знают, куда он идёт и зачем.        — Замолчите, замолчите, замолчите, — глухо бормочет, ускоряя шаг, — не смейте звать меня так, — так может только Он, не добавляет. — Всех убью! — зловеще вскрикивает детектив, срываясь на бег.        И они затихают. Нет, не потому, что вняли словам просящего, а потому что почувствовали угрозу в тёмном лиловом взгляде человека в тени, к порогу которого Осаму успевает добежать.        Слабый, задыхающийся, в привычном помятом плаще, под которым прячется рубашка с просвечивающимися пятнами крови — таким гостя видит хозяин квартиры, проходя вглубь и оставляя дверь открытой.        Будь отношения Фёдора Достоевского и Осаму Дазая такими же, каковыми они являются на публике всего криминального мира Йокогамы, то детективу следовало бы с ядовитой усмешкой бросить саркастический комментарий насчёт расплаты за полученные днём ранения, вполне возможно с дальнейшим использованием пистолета, а человек напротив наверняка вопросительно наклонил бы голову, прикусив зубами нижнюю губу, и безучастно спросил бы, давно ли пешкам дали право жаловаться на свою судьбу, определённо зажав бы в ладони спрятанный под рукавом нож.        Но этого и близко не происходит, ведь, оказавшись в гостиной, всё, что делает Достоевский, это поворачивается к Дазаю и молча протягивает к нему поднятую вертикально ладонь, что вскоре делает и второй, соединяя их ладони вместе.        Секунда. Вдох. И мир останавливается.        Выдох. Пальцы переплетаются. Мир оживает.        Минута. Лбы соприкасаются, глаза закрываются, тени отступают.        Им не нужно ничего обсуждать, чтобы понять друг друга.        Дазаю нет нужды говорить, как ему больно, чтобы Фёдор смог это ощутить. Нет смысла и говорить, что Фёдор виноват в том, что он чуть не умер, ведь тот и так каждый день чувствовал и будет чувствовать неизлечимую вину. Фёдор же не обязан извиняться, опустив голову, ведь Осаму и так знает, что никто из них не хотел, чтобы так случилось.        Ощутив на себе просящий взгляд, Достоевский поднимает голову и без слов распознав желание Дазая, аккуратно кладёт руку на его талию, прижимая к себе, и мягко целует.        Пока его не прерывает солёная влажность на губах.        Раскрыв глаза, Фёдор взглянул на лицо Осаму и в ужасе отшатнулся. Это оно. Лицо ужасно уставшего создания, переходящего в истерику. Не успел он полностью осознать происходящее, как его моментально прижали к стене, выбив воздух из лёгких, просунули руки под рубашку, и поцеловали, на этот раз грубо, напористо и с жаждой.        Дальше все происходит как в тумане: его шею целуют, попутно раздевая и оставляя укусы и засосы по всему телу; сжимают ягодицы, заставляя поднять ноги и скрестить на пояснице, и кладут на диван. Понимая, что сейчас случится, Фёдор зажимает рот ладонью, чтобы приглушить вскрик боли от неподготовленного вторжения в свое нутро, но не перестаёт смотреть на проливающего слёзы Дазая. Привыкнув к постоянной резкой боли, протягивает дрожащие руки и стирает непрекращающиеся дорожки с его лица, не прекращая судорожно шептать «я люблю тебя, я люблю тебя, люблю», задыхаясь и тоже роняя слёзы. Дальше Дазай выпрямляется и садит на колени уже почти бессознательного Достоевского, продолжая в него вбиваться и получать судорожные вдохи и стоны в ответ. В момент же, когда Фёдор чувствует, что в него кончают, он нежно улыбается и говорит слова, мгновенно приводящие Дазая в чувства:        — Спасибо, солнышко… что уже восемь лет… являешься единственным светом в моей пустой жизни.       

Осознание.

— Нет, ты не страшный и не монстр, — сказал однажды шестнадцатилетний Фёдор, — ты просто не такой, как другие, и это нормально. — И мне не страшно. — Я люблю каждую частичку тебя. — Так же, как и ты меня. — И это никогда не изменится вплоть до смерти одного из нас.        Дазай замер. Да, ровно восемь лет и ровно восемь раз произнесенная Достоевским фраза. И в этот драгоценный день он…        — Я… — хрипло, — боже мой, Федя… — с ужасом осматривает всё, что натворил. — Почему, почему не остановил меня? — жалобно скулит, обнимая за спину и зарываясь головой в плечо.        Вопрос не риторический, они оба понимают, что обладают достаточной силой за себя постоять.        — Тсс, всё хорошо, правда, — кладёт свою голову поверх чужой и накрывает руками лопатки. — Будем считать это моим наказанием, — нежно улыбается.        На эти слова Дазай поднимает голову и расширенными от удивления глазами смотрит на его улыбку. — Но ты же понимаешь, что болью никогда и ни за что не искупить боль, — строго и прямо в глаза.        Опять. Закатывание глаз.        — Кто бы говорил, маньяк-суицидник, — иронично в ответ.        Снова. Широкая усмешка.        Минута напряжённого переглядывания и вот они уже прыскают то ли от смеха, от ли от горечи той ситуации, в которой живут уже долгие годы.        Первым останавливается Дазай с требованиям быстрее обработать все раны и ссадины, что он нанёс Достоевскому, на что тот скептично поднимает бровь и сообщает, что кое-кто пришёл к нему в полумёртвом состоянии и кому-то здесь помощь нужнее будет. Это Осаму, ты идиот пропускает мимо ушей, поднимает Фёдора на руки и под громкие возмущения несёт в ванную. Уже там, сидя на корточках между ног Фёдора, он целует каждый тёмный след от засоса, мажет мазью каждый кровавый укус, и снова и снова повторяет чувственное:        — И я люблю тебя, очень люблю, люблю…        И это приносит в их жизнь маленькую щепотку смысла, делая их нужными, понимаете?