Взрыв.
Осторожно приоткрыв входную дверь, порог забегаловки пересёк молодой человек.
На вид ему было около семнадцати-восемнадцати лет. Он носил темный плащ и больше напоминал нищего воришку, нежели благородного господина. Несмотря на это, юноша казался очень красивым и изящным — его острые скулы будто вырезал скульптор, в глазах же мерцали искорки ночного холода. Но при этом сторонние наблюдатели про себя и не подумали бы, что этот господин внушает страх, он скорее источал ауру, вселяющую в других абсолютную уверенность в одном непреклонном факте — этот человек необычайно загадочен. И даже если долго разглядывать того с нескрываемым восхищением и интересом, смотрящий не испытывал скуку, а скорее наоборот чувствовал на душе нечто приятное, безмятежное.
Заведение оказалось очень небольшим, зашедшему пришлось наклонить голову, чтобы войти. Внутри была всего парочка столов и практически все уже были заняты. Хозяин забегаловки, одновременно выполнявший и работу уборщика, сидел за стойкой и от нечего делать перекрикивал посетителей своими грубыми комментариями. Вошедший неожиданно привлек его внимание. Хозяин молча выразил свой интерес, немедленно указав на свободный столик в углу возле шумевших стариков.
Грохот обрушившегося здания.
Нежно улыбнувшись и поклонившись в знак благодарности, человек заказал пару бутылок местной водки и проследовал к указанному месту.
Поборов свою зажатость при виде необычной внешности юноши, один из мужчин за соседним столиком повернулся и спросил:
— А ты, молодой человек, как относишься к этой мрази?
На что тот заинтересованно повернул голову и вежливо узнал:
— Прошу прощения, позвольте уточнить, о ком вы ведёте речь?
— Да о той скотине, что город подрывает четвёртые сутки подряд! Тварь подзаборная, и-ик!
Тень понимания проступила на лице незнакомца. Сложив вместе руки на столе, он поспешил ответить:
— Теперь я понял, спасибо. А с чего господа решили, что это дело одного человека?
Мужчины в момент все переглянулись и с высокомерным выражением, от которого так и веяло «глупый, ты ничего не понимаешь», снисходительно посмотрели на мальчишку.
— Ты, п-парень, ещё молодой, неопытный, поэтому мы тебе объясним. Может ты не обращал в-внимания, но со второго дня взрывы происходят ровно каждые шесть часов и в разных районах, как будто, и-ик, кто-то пытается рассеять внимание полиции и граждан, улавливаешь?
— Верно говоришь, братан. Так что, молодняк, вруби мозги и подумай: скорее всего за этим стоит либо отпетый мерзавец, который что-то удумал, либо стайка зазнавшихся оборванцев, ха!
Незнакомец лишь задумчиво приподнял брови.
Но ведь я взорвал всего два здания. Да и умер всего один человек. Мешающее жизни других существо, а не человек.
Вежливая улыбка его при этом не дрогнула.
— Ну а если это дело рук разных людей? Вы не думаете, что у них могут быть совершенно разные цели? И смертельное наказание тогда падёт на одного человека, который его не заслужил?
— Ах ты, осёл, ик! Не вздумай защищать эту скотину, что л-людей убивает и жизни рушит! Не важно, сколько он сделал, главное, он должен быть наказан! Не будет прощения ему ни и-и-ик… ни на небесах, ни в преисподней! Чтоб сгорел он заживо, тьфу!
Улыбка юноши медленно начала тускнеть.
— …Да, думаю… вы правы. Спасибо за наставления.
Дальше молодой человек отвернулся и ушёл в себя, начав пить стопку за стопкой. Вместо отвлечения, новости из уст этих пьяниц вызвали лишь более мрачные и тяжёлые мысли.
— Уклоняйся от зла и делай добро. Ищи мира и стремись к нему… — пробормотал, наклонив голову в смятении.
Постепенно улыбка незнакомца приняла совсем расстроенный вид и медленно испарилась. Прикрыв смиренно глаза, он опрокидывает в себя очередную дозу алкоголя и бросает взгляд на лежащий рядом телефон.
***
Положив телефон на прикроватный столик, вошедший поправил полотенце на плечах и прилёг на широкую кровать. Видимо его ничуть не смущал тот факт, что этим он сделает только хуже себе будущему — абсолютно неприятно лежать на мокрой постели.
За окном гудели проезжающие машины, а соседи сверху что-то возбужденно обсуждали, ни в коем случае не забывая переходить на крик. Но и это не заставило человека хоть пальцем пошевелить.
Что же тогда могло взволновать его?
Да ничего, — ответил бы безмятежно, — первая причина недавно умерла, а вторая…
Телефон внезапно вибрирует. Короткое сообщение, казалось, мигом вернуло лежащего в реальность.
«Ты нужен мне.»
А вторая видимо в беде.
Что в этой жизни может быть очень ценным для Дазая Осаму? Если Ода Сакуноске уже мёртв и это никак не изменить, то остаётся один человек —
ты ж мой ангел Фёдор Достоевский.
И этой причины наконец-то хватает, чтобы Дазай моментально поднялся с кровати и бросился одеваться, ибо дело плохо.
Кому-то бы это послание показалось милым признанием в любви, попыткой зажечь страсть или, что ещё хуже, попыткой что-то исправить. Но проблема заключалась в том, что Фёдор Достоевский никогда не пишет писем во время работы. Тем более Дазаю. Тем более с личного номера.
То, что русский так поступил, вырисовывает три варианта произошедшего. Первый: он попал в плен и от его имени пишет чужой человек, причём эта личность должна более, чем поверхностно, разбираться в характерах что Фёдора, что Дазая, чтобы их обмануть. Невозможно. Дальше. Второй: Фёдор все ещё находится под контролем неожиданного врага, но при этом пишет самостоятельно. Вариант тоже так себе: Фёдор придумал бы тысячу и один план, как обвести вокруг пальца даже самых критичных персон этого мира, да и не стал бы он на работе просить помощи у Дазая, тем более после недавнего инцидента. Остаётся самый нелепый, но при этом вполне серьёзный вариант — Фёдор пьян. Да быть того не может, правда?
Причина, по которой Дазай Осаму сомневается в самом близком ему человеке не в том, что он плохо его знает, отнюдь.
Просто даже он никогда не видел Фёдора пьяным или хотя бы выпившим.
Что же случилось? А случилось ли вообще?
Дазай наспех одевается в повседневную одежду, натягивает смольного цвета парик и запрыгивает в вызванное такси. Сейчас он начинает понимать, что что-то было не так с самого начала месяца. После смерти Одасаку он долгое время не мог окончательно прийти в себя и прожигал день за днём в полной отчуждённости. Фёдор же тихо заботился о нём и старался лишний раз даже носа не показывать. Но настолько отстранённое поведение даже для него было чересчур, ведь так? Тогда что же его беспокоило? Может что-то произошло? Или что-то или кто-то его расстроил?
А может причина как раз таки ты, — ехидно шепчут под ухом. — Ты когда-нибудь думал о том, как твои безответственные выходки и желания влияют на него? Хоть раз подумал о нём за все эти недели, помимо упоения гнилым самоуничижением?
Оставив молчаливый вопрос без ответа, Дазай решительно потряс головой, выбивая все эти жалкие мысли. Сейчас не время. Он должен спешить.
Он нужен Фёдору.
***
Выйдя возле здания аэропорта, молодой человек снимает пальто и меняет парик, выбрасывая ненужное в урну по дороге. Находит глазами ближайший рейс до Шанхая и немедленно покупает билеты на фальшивое имя: паспорт у него был под каждый образ.
Во время рейса начинает размышлять, где именно может находиться его любимый, ведь кроме города, который ему тихо прошептал Фёдор неделю назад перед тем, как исчезнуть, никакой информацией он не обладал: Фёдор никогда не рассказывал ему о своих планах, а тот и не настаивал.
О чём не особо жалеет, если честно. Любой план, событие или действие в этом мире можно предугадать или просчитать. Да, Фёдор гений и стратегии у него совершенные, вот только…
— Жить с гением не так сложно, если ты сам гений
такого же сорта, — Дазай хитро усмехнулся.
Всё-таки стоит задуматься о карьере философа. Может книгу свою написать?
***
Дазай находит Фёдора сидящим на лавке возле какой-то грязной забегаловки, что по соседству с борделем. Он с облегчением отпускает мысли об возможной опасности для жизни русского, но не расслабляясь, сперва заходит за угол на противоположной стороне и тихо наблюдает.
Здесь не нужно быть гением, чтобы понять: Фёдору плохо.
Но вот определённо нужно им стать, чтобы как-то Фёдору помочь.
Поэтому он смотрит и слушает.
—…Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать…время разрушать, и время строить… время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий… время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру, — на последних словах Достоевский явно не выдерживает, судорожно вздыхая, но при этом со всем чувством продолжает. — Если я говорю языками человеческими или ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто.
Горько, но при этом светло улыбаясь, словно и не топя себя в страданиях своей же верой, Фёдор встаёт с лавочки и громко, до боли в костях, падает на колени. Следующая фраза звучит жутко.
— Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные, — любовно тянет, губы скривив в усмешке.
Или не в ней. Точно не в ней. Но это Дазай понимает уже слишком поздно, в момент, когда Фёдор громко всхлипывает, и начинает подвывать, руками лицо спрятав.
— Боже… пожалуйста… прости меня… умоляю… прости же милосердно и подари грешнику грязному немного света-а.… — задыхаясь.
О, боже. Как бы это иронично не звучало.
Такой уровень истерики любимого человека Дазаю никакой хладнокровности выдержать не хватит, так что он мигом снимает парик и выходит на свет. Нельзя больше позволять ему страдать
как обычно в одиночку.
— Федя, дорогой.
Словно в неверии, на него медленно поворачивается голова.
— Осаму.
Вид разбитого Достоевского это самое душераздирающее, что когда-либо приходилось ему наблюдать. Туго вздохнув, он подходит к русскому вплотную и садится рядом на одно колено.
— Мм, да. Я здесь. С тобой. Пришёл тебе тут
посветить, — с улыбкой.
Но вот то, с какой трепетной нежностью были произнесены эти слова, кажется, разбило Фёдора ещё сильнее.
— Осаму, я… я так устал. Устал. Очень устал.
Дазай в ужасе замирает. Улыбка нервно дёргается, но усилием воли сохраняется. Ему еще не приходилось наблюдать
настолько мёртвый взгляд Достоевского.
Разве может человек продолжать жить, когда внутри течёт уже не кровь, а самый настоящий трупный яд, порождённый им самим?
На этот вопрос Дазай ответить никогда не сможет. Он знает, какого это,
быть пустым и носить под сердцем
дыру сквозную, но никогда не узнает, что значит
умереть внутри себя.
Гулко сглотнув, чуть дрогнувшим голосом Дазай спрашивает:
— Тогда… Чего же ты хочешь, Федя?
Никогда не надеяться, никогда не мечтать и никогда не верить. Три заповеди, освоенные и высеченные на костях ещё в детстве. И прямо сейчас он с отчаянием наблюдает, как Фёдор нарушает одну из них. С надеждой, той самой, что слепая и оттого невероятно болезненная, поднимает плачущие глаза на Дазая и сломанным голосом бормочет.
— Хочу перестать выдавать себя за сильного. Хочу побыть слабым. Хочу спрятаться ото всех. Хочу, чтобы все о мне забыли, чтобы я хоть когда-то мог расслабиться.
Когда вы видите кого-то, обладающего обширными знаниями, вы понимаете, что тот человек обрёл их спустя годы изучений. Когда вы наблюдаете кого-то, обладающего десятками умений, вы также осознаете, что осваивались они на протяжении всей жизни. Когда вы встречаете человека, который внёс огромный вклад в общество, опять же, ради этого он старался много лет. И когда вы встречаете богатого человека, один факт неизменен — он достиг этого только после многолетних усилий.
Ключевое слово — время. Успех строится постепенно: только одно дело за раз.
Вот только Фёдор Достоевский — исключение. Жизнь утопила его слишком рано — всё, что ему оставалось, — вырастить крылья и попытаться взлететь.
У него никогда не было времени.
И Дазай никогда не сказал бы Фёдору, что тот может бросить всё и жить обычной жизнью. Потому что знает, что тот жизнь положил к ногам брата и вся она была сломана в желании и попытках защитить его. Предлагать Фёдору бросить всё — обесценить всю его жизнь, а разве может он с ним так поступить? Имеет ли право?
— О чём ты ещё молчишь, дорогой? — интересуется Дазай, на что тот только грустно прикрывает глаза.
О том, что он хочет закончить это всё.
О том, что ему больно смотреть в глаза остальных людей, ведь не видит он там ничего, кроме страха и разочарования.
О том, что простое тепло человеческое получать хочет, любовь ему дарить, забыв про насилие и смерть.
Ему очень хочется быть человеком.
— Но это невозможно… — тихо бормочет Достоевский, низко опуская голову.
Чтобы слепо поднять руку с пистолетом. И выстрелить в человека, сидящего на крыше здания напротив.
— Что…? — Дазай моментально разворачивается в сторону выстрела и присматривается, чтобы следом мрачно нахмуриться. Неужели очередное покушение? Быстро же его находят, и пяти минут без маскировки не пробыл.
— Боже, прости… — снова шепчет.
А аккомпанементом ему служат мерзкие похотливые звуки соседнего притона.
Если подумать, прежде всего, Федор Достоевский — мученик.
Кто-то скажет, что он злодей, убийца, даже тиран. Во многом они правы. Он как был злодеем и убийцей, так, несомненно, будет таковым снова. Очищать мир от людей со способностями — значит непременно пачкать руки, вот только Федор никогда не боялся грязи, он в ней вырос.
Но прежде всего, он готов умереть за свое дело.
Он очень хотел бы сказать Господу, что он невиновен, — даже жаждет этого, как сожжённого языка за отпущения грехов, как концентрированного уксуса, омывающего его вены, пока кровь не станет чистой, — но это не так.
Он всегда был виноват. Всегда был грешником.
И в отличие от Дазая, Федор знает, что его грехи уже не искупить. Его преступления слишком многочисленны, принесённые жертвы слишком малы, а его решимость слишком слаба.
Он будет гореть в аду за то, что он сделал, и за то, что он должен сделать. Что он будет делать.
— Я знаю, что мне никогда не вымолить прощения, что я вечно буду бултыхаться в море из крови, — мрачно шепчет, положив руки на колени. — Но прежде всего я должен признать перед самим собой — я не чувствую столь тяжелой вины, какой должен, а значит не раскаиваюсь так сильно, сколь должен, понимаешь?
И у Дазая нету ни одной причины спрашивать почему. Ответ на поверхности.
— Да, ты прав, — прочитал по глазам, — всё потому, что мне всё равно. Плевать. Я ценю жизнь как высшее проявление воли Господней, но стоит подумать о самой личности простого человека, как интереса, любви во мне становится только меньше. Мне их не жалко, они мне безразличны.
— Но ты… ты другой. Мне нужен рядом кто-то, кто близок мне по уму, чтобы я не умер от уныния, чтобы поддерживать во мне жизнь. Да и список твоих грехов столь же огромный, как и мой. Ты словно недостающая половинка моей души. Поэтому я не могу отпустить тебя, я сделаю всё, что угодно, чтобы ты остался со мной, сделаю всё, что захочешь, только… люби меня, пожалуйста.
Дазай слушал эту исповедь с замиранием сердца. Фёдор всегда был нежным с ним и заботился о мельчайших деталях его жизни. Но сегодня… он словно приоткрыл ему свое сердце.
— Возможно, наши с тобой способности вообще не должны считаться способностями, — продолжает бормотать, на мгновение подняв лицо к звездам, утонувшим в свете большого города. — Ведь это проклятия. Твоё сводит на нет все остальное, а моё…
Горькую улыбку омывают солёные слезы.
— Моё несёт одни несчастья.
Тишина повисает в воздухе на несколько долгих секунд.
— Я ненавижу свою способность, — шепотом признается Федор. — Я презираю её всем своим существом. Вот поэтому, — запинается, делает глубокий вдох, — я и стремлюсь создать мир без способностей. Иногда мне кажется, что это невозможно, что я делаю это зря.
— Я не хочу больше обременять себя. Я очень устал.
Дазай был в очень затруднительном положении. Он не хотел допустить излишней искренности Фёдора из уважения и любви к его хрупкой личности, но и не мог отказаться реализовать такой удачный шанс сбросить немного груза с тощих плеч.
— Я уже давно понял: единственный исход, который может меня ждать, это либо достижение поставленной цели, либо смерть от твоих рук. Но… Я так устал. Получается, мне лично нужно попросить тебя убить меня?
А вот такой искренности Дазай не желал. В области сердца снова начало адски болеть.
— О чем ты говоришь? — нервно прорычал, тряся Фёдора за плечи.
Как…как он мог такое допустить? В какой момент шею его ангела предательски сковал собственный же нимб? Горестно размышляя секунда за секундой, он внезапно осознает: всегда. С самого начала. Фёдор никогда не был счастлив. А поставив однажды себе настолько невероятную цель, он лишь подписал себе смертный приговор. Так что же делать? Что Дазай должен сделать, чтобы спасти Фёдора от него же самого?
Фёдор Достоевский не занимается самоповреждением. Он не пускает кровь, изрезая себя кусок за куском, как это делает Дазай. Вместо этого он убивает себя изнутри, отравляя каждую живую клеточку своего тела беспробудным отчаянием.
Больно. Очень больно. Дазай волею судьбы попал в ту же ситуацию, что и при первой их встрече. Он не знает. Не знает, что сказать и что сделать.
Спустя долгую минуту он всё же успокоил дыхание и упёрся лбом в хрупкое плечо.
— Я только-только потерял единственного настоящего друга, скажи мне, как я могу упустить еще и тебя?
Достоевский покачнулся от веса Дазая и в поисках опоры прислонился к неровной стене. Несмотря на стремительно ускользающее сознание, он всё же пытается завершить свою мысль, прежде чем полностью отключиться.
— Я реализую свои планы, убиваю людей, которые мешают моим делам, но даже когда я этого не делаю, люди меня боятся, — Фёдор делает паузу, чтобы вздохнуть. — Никто никогда не примет и не полюбит меня.
Короткая пауза, из которой неожиданно расцветает та самая горячо любимая Дазаем улыбка.
— Но… в самое мрачное и мёртвое время моей жизни появился ты. Без страха пришёл и вывел меня на тёплый солнечный свет.
— Ты соответствуешь мне во всех возможных отношениях. Ты дополняешь меня в каждом из возможных смыслов. Ты единственный, кто может заставить меня чувствовать себя
человеком.
Мягко прошептав последние слова, Фёдор прикрывает глаза и падает в руки подлетевшего Дазая. Пальцы на спине судорожно сжимаются, не прекращая крупно дрожать.
***
— Я встретил Фёдора, когда мне было 14, — задумчиво тянет, прикрыв изогнутые в улыбке глаза. — Он любит чай, книги и музыку, особенно классическую, что уж говорить про его любимую виолончель, мне кажется иногда, что её он ценит больше, чем меня, — не сдерживается и посмеивается, прикрыв рот рукой. — Он часто пропадает в своем программировании, обожает побеждать и унижать людей, его любимый тип — эксцентричный интеллектуал. Его волосы чёрные, глаза лиловые, он ниже меня на 7-8 сантиметров. Он прекрасен, он просто прелесть. А ещё, сомневаюсь, что вас это не волнует, поэтому обязательно скажу. Фёдор Достоевский очень любит меня.
Взглянув в окно, Дазай понимает, что они у цели, поэтому вежливо заканчивает:
— Спасибо, что подкинули. Позвольте выразить мою благодарность за приятный разговор, — не успел таксист повернуть голову для прощания, как к затылку приставляется пистолет и без промедления выстреливает. Нож в кармане куртки, пистолет под сиденьем и яд в воде. Очередной шпион. Дазаю не жаль.
Он заводит Фёдора в гостиничный номер, кладет на широкую кровать, укрывает одеялом, а потом, подумав секунду, накидывает еще и плед. При этом сам не ложится рядом, а под наблюдением покрасневших глаз идёт на кухню заваривать чай. И никто здесь не может винить его в халатности, ведь в мировоззрении Федора чай обладает титулом не ниже, чем Самое универсальное исцеляющее снадобье. Без шуток.
Вернувшись в спальню с чашкой чая, он ставит его на прикроватный столик и садится возле всё еще лежащего хот-дога, прости господи. В одну ладонь берёт холодные пальцы, другой рассеянно гладит по волосам, заправляя несколько непослушных прядей за ухо.
— Мы сделаем это вместе, хорошо? Ты и я. Только вдвоём.
Кажется, Фёдор сразу понял, о чём пошла речь, поэтому брови его хмурятся в очевидном знаке протеста.
— Но для начала…
Вдох.
— Я ввожу всего одно условие, — глаза в глаза. — Никто не должен умереть. Ни ты, ни я, никто. Мы избавим мир от способностей, но не
от людей. Создадим мир, в котором сможем жить даже мы. Согласен?
Удивление в чертах лица Фёдора грустно смешивалось с упрямой настойчивостью.
— Я не согласен. Я так не могу.
— Я знаю. Давно уже понял. — пальцы Фёдора начинают подрагивать. — Я понимаю, что ты чувствуешь, и разобравшись в нескольких фактах, принял твоё желание.
— Я сделаю это. Позволь мне самому избавиться от этого человека для тебя. Тогда тебе не нужно будет убивать всех эсперов, лишь бы только избавиться от него, — Фёдор усердно дёргался в попытках освободиться от тисков. — И прежде, чем ты начнёшь сопротивляться, — лицо обхватывают бинтованные ладони, — выслушай меня.
На лице Фёдора так и читалось чёткое «Нет», но это все равно не остановило Дазая от потока неожиданных откровений.
Но умилило неимоверно. Какая же он прелесть.
Цундерочка моя.
— Я понимаю, что это кровная месть, — продолжил после секундного кашля для сокрытия улыбки, — но я и так же понимаю, что если ты смог разрушить целую организацию, нет, империю, в порыве отчаяния и злости, то этот человек явно не простой, раз сумел выжить.
— Это не человек, Осаму, это животное.
После этих слов серьёзное выражение лица Дазая вмиг сменилось на возмущённое.
— Нет, ну в самом деле, все вы выражаетесь иногда про «зверскую» жестокость человека, но ведь это страшно несправедливо и обидно для животных! Зверь никогда не может быть так жесток, как человек! Так отвратительно, так художественно жесток!
Фёдор явно не ожидал такого уровня негодования от Осаму, поэтому и его выдержка дала сбой, вызвав тихий смех.
— Так и быть, любимый, ты абсолютно прав. Он не животное, он самая настоящая мразь, не достойная жизни.
Хоть у Дазая и получилось смягчить гнев Фёдора, он не мог не признать, что полностью согласен с ним.
История окончательного падения
смысла жизни Фёдора до ужаса проста, но от того не менее трагична. Единственная причина, по которой он не мог бросить ту работу, как позже выяснил Дазай, заключалась не в великих смыслах и силе идеи, а в самом что ни на есть банальном — заложник. Старший брат для него был всем: единственный родственник, единственный друг, единственный смысл жизни. Но, к сожалению (или к счастью, как любил повторять Фёдор), он не обладал никакой способностью и был болезненным человеком, не способным за себя постоять. Очень быстро его нахождение в интернате стало инструментом давления на Фёдора и способом манипулировать им и его способностью. Чему Фёдор беспрекословно подчинялся и не перечил, ясно осознавая, что выдает этим свою слабость.
Слабостью же его начальников было отсутствие ума, как понял Дазай. Как ещё назвать их тупость, породившую полную недооценку гнева Фёдора?
Человек, о котором завёл речь Дазай, стоял главой в центральном управлении организации одарённых, в которую перевели Фёдора в десять лет и которая, в итоге, закрепила за ним и его куратором миссии в Японии.
В том эпизоде Достоевский совершил одну маленькую оплошность: позволил разбить свой телефон во время операции. Таким образом, он не предупредил о том, что задерживается с возращением, тем самым вызвав серьёзные подозрения в свой адрес.
И Дазай действительно хотел бы дразнить Фёдора этой ошибкой, ставя под вопрос его профессионализм, но он не мог, учитывая, что причина, по которой Фёдор задержался, был сам Дазай. А точнее его день рождения, с которым русский ходил его поздравлять (скорей смущенно бормотать несвязные японские конструкции с убийственным акцентом), принеся с собой даже подарок в виде новой пачки бинтов и странного бирюзового хрусталя в форме кулона. И хоть Дазай понятия не имел, как вообще Фёдор смог узнать дату его рождения, он был бесконечно тронут, чуть не задушив несчастного Фёдора в объятиях. Ну как несчастного, смущенная улыбка Фёдора, прячущего лицо в плече Дазая, — это чудо, достойное войти в список мировых, не меньше.
Это было последним, что он видел перед тем, как русский безнадёжно пропал. Прошел месяц, три, шесть, а от него ни слуху ни духу. Пока вдруг не всплыла новость о полном разгроме всей организации по делам одарённых в России. Были зверски убиты все три тысячи сотрудников, высшие чины, а также слиты в сеть все данные о преступлениях и коррупционной деятельности вне и снаружи учреждения.
Как позже выяснилось, за ту маленькую оплошность, первую, а от того и самую значительную, Фёдора решили наказать. Письмо на столе об успешном завершении кремации брата и просьбой забрать прах — как приветственный подарок при возвращении на родину. И, как оказалось, как контрольный выстрел в сердце. Милости которого ни один человек перед ним больше не заслужил.
Месть Фёдора постигла каждого, кто имел хотя бы мизерное отношение к делам организации. Каждого, кроме одного. Её главы, тоже носителя способности, такой, которая даже всемогущему Фёдору Достоевскому не по зубам, — сделал предположение Дазай.
Он до сих пор помнил то пустое лицо Фёдора, уже без признаков горя, когда они впервые встретились после его исчезновения длиною в год. Он просто подошёл к мафиози, без промедления избавился от его охраны и, смотря своими пустыми глазами в удивлённые Дазая, сказал всего одну фразу.
— Я просто хотел обнять его хоть раз.
Но даже это было для него недостижимо.
В тот самый день Дазай предложил жить вместе и старался обнимать его как можно чаще. Чаще, еще чаще. Целовал его, гладил и потакал. Постоянно и в любом количестве.
Естественно, он понимал, что этого было мало.
Таким образом, новое целеустремление Фёдора не стало для него сюрпризом. И отговаривать он его тоже не стал. Не имел права.
Поэтому, как бы не был Осаму не согласен со сравнениями Фёдора, этот мужчина действительно похож на надоедливое животное, не знающее своего места, или нет, скорее насекомое, ждущее, пока его не прихлопнут. Он уж в этом постарается.
Дазай ни в коем случае не считает себя лучше того мужчины, отнюдь. Он такой же убийца и злодей, омытый кровью людей, и даже детей. Но вот только между ними есть одно различие.
Дазай никогда не называл себя
человеком и не прикрывался
другими существами. Всё, что он знал, так это то, что в этом мире для него нету места.
В аду вот может быть. Поскорее бы.
— Я не могу перестать вспоминать, как много ты сделал и делаешь для меня. Вот вспомни, например, сколько раз ты спасал мне жизнь от покушений. Не важно, случайная ли встреча, свидание или отдых дома, ты столько раз прикрывал мою спину и защищал мою жизнь, что и часа не хватит, чтобы всё вспомнить! А я? Что сделал для тебя я?
— Вообще-то, ты тоже спасал мне жизнь.
— Тц, всего один раз. И то, он был слишком жалким, — на что Фёдор удивлённо приподнимает бровь.
В тот день два года назад, Дазай позвал Фёдора на свидание в парк сразу после завершения работы. И просто случайно обнаружил человека с пистолетом, прячущегося за деревом сакуры за спиной Достоевского в настолько нелепой маскировке, что он не знал, смеяться ему или плакать. Но пуля есть пуля, и Дазай, ослеплённый потоком лепестков в лицо, не придумал ничего лучше, чем выстрелить целым залпом пуль по траектории движения вражеской, чтобы уж наверняка сбить. Этот его позорный случай — определённо не то, чем хотелось бы хвастаться, о чём он недовольно и сообщает.
— Неправда. Ты был таким классным, — мечтательно тянет Достоевский. — Я даже не знаю, смог бы я в такой ситуации догадаться выстрелить целым залпом, — довольно улыбается.
— Да тебе и одной пули либо ножа хватило бы, — угрюмо подумал Дазай.
— Ладно, вернёмся к делу. Один год. Дай мне один год, и я преподнесу тебе голову этого человека. Для тебя, за тебя, и во имя тебя. Не пойми неправильно, это не только ради плана, я действительно очень хочу лично предать этого человека мучениям за причинение тебе такого количества боли. Возможно, это и мне позволит избавиться от части ненависти в душе.
— Не стану тебя обманывать: мне все равно на судьбу этого мира. Да и на свою тоже. Тот факт, что наши с тобой способности убивают нас изнутри, меня ничуть не волнует — я готов умереть в любое время, ни о чем не жалея. Кроме одного — ты. Твоя жизнь для меня важнее какого-то там мира или Осаму Дазая. Поэтому… поэтому я сделаю всё, чтобы сохранить её, чтобы ты смог жить и когда-нибудь, со мной или без меня, испытал хоть долю счастья. Это то, что я обязан сделать после твоего драгоценного вклада в моё существование. Если ты поставил меня на ноги и стал моей опорой, то я же хочу вырастить тебе крылья и отправить тебя в небо, к солнцу.
Речь Дазая была трогательной и, несомненно, чувственной. Вот только Фёдор нахмурился и тяжело вздохнул — Осаму никогда в своих речах не упоминал их вместе. Ни разу не заводил тему их будущего.
Его никогда не было в речах
о Фёдоре. Что последнему никогда не нравилось и вызывало лишь головную боль, чего он, конечно, не показывал, чтобы не усугублять ситуацию. Поэтому он терпеливо взял лицо Дазая в ладони и мягко сказал:
— Глупый, я уже
в его лучах.
Привычное неверие в глазах напротив непривычно сильно ранит.
Прежде всего, Дазай Осаму — жертва.
Кто-то скажет, что он злодей, убийца, даже тиран. Во многом они правы. Он как был злодеем и убийцей, так, несомненно, будет таковым снова. Влачить пустое существование — значит непременно отдавать чувства на растерзание чёрной дыре, вот только Дазай никогда не боялся темноты, он в ней вырос.
Но прежде всего, он готов умереть за избавление от своей боли.
Он очень хотел бы попросить Сатану быстрее признать его грехи, — даже жаждет этого, как сожжённых глаз за отказ от жизни, как концентрированной магмы, омывающей его вены, пока кровь окончательно не иссохнет, — но этого ему не суждено.
Он всегда был несчастным. Всегда был обречён на страдания.
И, что бы не думал Федор, Дазай знает, что его грехи уже не искупить. Его преступления слишком многочисленны, принесённые жертвы слишком малы, а его решимость слишком слаба.
Он будет гореть в аду за то, что он сделал, и за то, что он должен сделать. Что он будет делать.
— Хорошо, я…согласен. Хоть моё разрешение тебе и не требуется. Но я должен тебя предупредить, — напряженный голос так и выдает неуверенность. Нежелание Фёдора разочаровывать последнего любящего его человека чуть ли не заставляет Дазая упасть перед ним на колени от ярой смеси отчаяния и любви. — Без жертв я не смогу обойтись как минимум ещё несколько лет. Самому или через посредников мне придётся убивать, так как мне ещё предстоит обрести нужный статус и репутацию преступника в Японии и мире, а также создать и укоренить некоторые новые связи.
— Я не знаю, какое именно обещание ты дал своему другу, мы это не обсуждали, но это и не важно. Твой друг был абсолютистом и несправедливо перевесил свои ожидания на тебя. Но в реальности жизнь сложнее, в ней нет места только чёрному и белому, только добру или злу. И от неё, от себя, никак, никакими обещаниями не убежать.
А это значит, что и ценой плана, итогом которого не будет смерть, может оказаться именно она, просто не в таком количестве, — между строк.
Улыбка Дазая не меркнет, эти слова его не удивили и не расстроили, это он в глубине своей пустоты осознавал и сам. Но вот в голове его происходил настоящий хаос, виной которому одна зудящая мысль: насколько же часто Фёдор думал об этом всём? Ведь раз он выдал ответ так быстро, получается, он уже не раз думал и пытался спланировать и такую стратегию, ведь даже со скоростью мышления Фёдора невозможно обдумать предложение Дазая так быстро.
Какой же он драгоценный. Понимая, что еще немного, и у него сердечки из глаз посыпятся, он решает не изменять себе и немного поспорить.
— Кое-кто сказал однажды, что наполнение твоего характера это только твой выбор. И что, день за днём, то, о чём ты думаешь, что ты выбираешь и что делаешь — это то, чем ты станешь.
Пауза, наполненная искренним удивлением. Фёдор несдержанно усмехнулся.
— И кто это сказал? Гераклит? — насмешливо выплюнул, продолжая тянуть: — Человек, который, не выдержав людей и общество, исчез, чтобы вести жалкое существование в горах? На слова такого человека ты решил равняться, Осаму?
Не похоже, что такое отношение обидело другого, скорей он всё еще пребывал в глубокой задумчивости:
— Но разве твоя вера в Бога и его светлые учения — это не то же самое?
Лицо Фёдора не изменило своего выражения. Вот только прикрытые глаза явно указывали на то, что в этот раз презрение было направлено именно на него самого.
— Ты абсолютно прав, любимый. Только вот скажи, — улыбка становится шире,
становится безумной, — помогла ли мне эта вера стать хорошим человеком?
Дазай в восхищении потянул губы зеркально: вот оно что. Хоть ему и было, что возразить на слова Фёдора, он не посмел нарушить этот святой момент.
Как уже было сказано, Фёдор Достоевский — мученик.
И главная его трагедия заключается в невозможности стать хорошим человеком, всю жизнь свято этого желая.
— Ладно, великий ты наш плохой человек, раз со мной мы разобрались, давай поговорим о тебе. Уже придумал, чем займёшься этот год, кроме как усердно скучать по мне и молиться об удаче?
— Пока нет, если честно, пелена горя так застелила мне глаза, что я не вижу своего жизненного пути, — саркастически поет, закатив глаза. — А что, милейший просветитель, у тебя есть идеи?
— О да, определённо. Не могу же я позволять своему ангелочку скучать, убиваясь горем, — после драматичной паузы интригующе продолжает: — Мне тут птичка на ушко нашептала, что на Западе всплыла одна занимательная организация, — хитро смотрит на собеседника, — которая в будущем наверняка заинтересуется Йокогамой и её сокровищем.
А значит, что в будущем их можно мастерски использовать.
— Солнце в том районе сильно не посветит, но вот площадка для развлечений то, что надо, не думаешь, любимый? — всё же не сдержался, сердечки посыпались.
— Ничего страшного. Я всегда могу видеть солнце перед глазами, и даже если сейчас оно мне не доступно, я знаю, что оно существует. А осознавать, что где-то это солнце есть и кому-то светит — и есть жизнь.
Любить — значит страдать, иначе быть не может.
И не то, чтобы они были не согласны. Абсолютно не важно, через какие дожди придётся пройти, — ради обретения хоть капли драгоценного солнечного света они пойдут на любые жертвы, даже если ставкой будет сама жизнь.
Острая ухмылка на лице — громче любых слов.
