Щепотка смысла

Это что-то новенькое.

Леденящий прибрежный ветер не давал сильно расслабиться, поднимая в воздух терпкий запах туманного морского дна. Свист отплывающих кораблей придавал этому месту столь нужную ему ауру тревожности, звук же умирающих волн отчаянно кричал об опасности. Но, казалось, идущего человека это ни капельки не трогало.       

Холодно.

Мысль на которой Дазай Осаму предпочитает остановиться, поскольку она самая безобидная из всех тех, что обволакивают его больную голову каждый день. Не то, чтобы он жаловался на что-либо — этой эмоции он не испытывал давным-давно, ибо много лет назад окончательно понял: нет смысла надеяться, нет смысла мечтать и нет смысла верить. А поскольку многие, практически все чувства и эмоции на самом деле, вытекают из этих трёх, то и их уже никак не отведать. Но не то, чтобы он был этим разочарован, правда, ведь с первой же секунды своей жизни ни на что не надеялся.        Поэтому не удивляется, когда его любимая женщина, в народе Судьба, решила влепить грандиозную пощёчину за такой скрупулезный самоконтроль, либо же холодное безразличие, трудно увидеть столь тонкую разницу в таком безнадёжном случае, преподнеся ему испытание, итогом которого становится тотальное падение хвалёного контроля, ну или же безразличия, невозможно понять, что происходит в голове Осаму Дазая, так как ситуация эта не вызывает ничего, кроме абсолютного ощущения эйфории от того единственного чувства, ради которого бинтованный всё ещё продолжает существовать.       

Интерес.

Именно это прекрасное чувство посещает юного Осаму, который не спеша шёл по складам массивного порта Йокогамы. В тот момент, когда ветер, словно взмахом острейшей катаны, в одну секунду разрезает облака, на сцену выходит она — полная, нет, не хватает ещё 2 дня, — упрямо подсказывает мозг, серебристая луна. И нет, шатен не был тем мечтательным иль романтичным типом людей, который из ночи в ночь не могли оторвать глаз от сияния ночной царицы, отнюдь. Его заинтересовала картина, которую он имеет честь лицезреть с покровительства этой самой прекрасной дамы.       

Кровь. Много крови, раз уж на то пошло.

И опять же, не могло это стать чем-то занимательным для юноши, который к этой субстанции в своей недолгой жизни привык ровно так же, как чаю или кофе. Его заинтересовало место, точнее тот, кто в этом месте орудовал. Поэтому, не теряя времени, Дазай бесшумно подходит к широкой двери огромного здания и заглядывает внутрь.        Лунный свет освещал облаченного в светлую военную форму мальчика. Так как он стоял спиной ко входу, лицо его разглядеть было невозможно, но сразу бросались в глаза длинные, ниже плеч, угольные волосы, которые плавно переливались пурпуром в свете ночного светила. И даже не внешность убийцы привлекла его внимание в первую очередь, когда как способ, которым он совершил эти кровавые деяния, ведь крови было поистине много, а руки у незнакомца абсолютно пустые. Из видимого оружия — пистолет и нож в кобуре на поясе. Этим оружием никак не вызвать такого обильного кровоизлияния без очевидных серьёзных ранений.       

Значит способность. А вот это уже звучит интересно.

Судя по всему, способность проникает прямиком в тело, уничтожая его изнутри, отсюда и кровь. Так как мальчик явно ниже и слабее своих жертв, применение способности должно быть максимально простым, а главное — быстрым, что означает, скорее всего, возможность её реализации через касание, что вызывает мгновенную смерть.        Кажется, он нашёл очень даже похожего на себя нечеловека. Интересно, его Жизнь тоже опустила на дно, закрыв свои бездушные глаза на судьбу монстра, или же он смог зацепиться за что-то крепкое на обожженной суше?        Хотя, о чём это он говорит. Таких, как они, изначально не выпускают на свет, отрезая саму возможность влиться в жизнь людей.        Опустив глаза пониже, он находит свое отражение в грязной луже впереди и беззвучно скалится, скривившись.        Мерзко.        Там тебе и место, Дазай Осаму.        Усмешка на лице шумно разбивается вдребезги подошвой сапога.        Чем мигом обращает на себя внимание неизвестного убийцы.        Реакция не заставляет себя долго ждать, уже через секунду в бинтованного летят два сюрикена, поблескивающие золотистым цветом — смоченные ядом, ха — и наступает зловещая тишина.        — И это всё, на что ты способен? — из тени на освещенную лунным светом местность постепенно выходит тёмная фигура, небрежно жонглируя пойманным оружием. — Разве такой неумеха смог бы убить… один, три… целых девять вооружённых наёмников? — удивлённо, но с нотками привычной надменности продолжает очередной непрошенный гость.        На что получает звук снятия предохранителя.        — Эй, эй, всё, я пошутил, нельзя стрелять в невинных маленьких мальчиков! — с щенячьими глазами усердно поднимает руки вверх в подтверждение своей лжи.        Но рука с пистолетом, к его редкому удивлению, действительно опускается вниз.        Почему? Не понять.        — Если ты не виновен, тогда уходи, — тихий шелестящий голос мягко вплетается в уши Дазая. Приятно.        Но чёрт возьми, серьёзно? Просто берёт и оставляет в живых очевидно опасного человека, так ещё и свидетеля убийства?        — Ох, неужели просто возьмёшь и с лёгкостью отпустишь, когда позволил увидеть себя наполовину залитого кровью?        — Это не важно. Приказ был убить определённых людей, а также тех, кто будет мешать. Остальное для меня не имеет значения, — сказал бледнолицый мальчик, подняв полон усталого безразличия взгляд.        Бог мой, эти глаза. Дазай моментально запнулся, зачарованно уставившись в лицо незнакомца. Это… это ведь невозможно, да? Невозможно иметь такой неземной взгляд, если ты человек.        Молодой гений резко ощутил недостаток знаний вселенской важности, чтобы дать ответ на волнующие его вопросы. И никто ведь не сможет ему в этом помочь, сколько не проси. Кто, как не он, знает, какой несправедливой тварью является Судьба — никакой помощи и спасения никогда не дождёшься, сколько не умоляй — а поэтому если и умирать, то назло только красиво.        Кажется, этот нечеловек был словно соткан для данной цели. Глаза, в лиловом море которых купалась тихая сирень, так и манили в них окунуться, утопиться.        Но не успел юноша вдоволь насладиться этим чувством восторга, как собственные мысли предательски потушили его привычной иронией.       

Давно в поэты заделался, а, Осаму? Да нет, кажется только что.

Он не смог сдержать смешок. Собственное неравнодушие к этому человеку подогревало столь желанный и живительный интерес все сильнее. Поэтому он и не стал сдерживаться, заодно решив проверить реакцию сей прелести на пылкие высокопарные речи.        — Ты красивый, тебе когда-нибудь говорили об этом? Словно с луны спустился.        На что лишь получает недоумевающий взгляд с примесью неверия.        Ясно. Не говорили.        — Ну-у же! Тогда давай просто познакомимся, поговорим о смысле жизни и, возможно, совершим двойное самоубийство во имя великой любви!        Мальчик продолжил молча смотреть на Дазая, и под сенью лунного света юноше удалось рассмотреть скрытый в его глазах лёд. Казалось, будто между ними что-то или кто-то возвело стену: ни одна из волн энтузиазма Дазая просто-напросто не достигла цели. Или мастерски игнорировалась.        — К сожалению, говорить с тобой я не могу, прошу прощения. Всего хорошего.        Значит, всё же второй вариант.        — Ясно, ну и иди ты, злая бука! — наигранно обиженно заворчал Дазай и уязвленно развернулся в сторону выхода.       

Или? Стоп. Здесь явно что-то не так.

Он не сказал «не хочу», а сказал «не могу». Не может же столь прямолинейный человек так сильно промахнуться в выражениях.       

Значит он действительно не может? Почему?

Принимая во внимание то, что он никуда не спешил и не уходил, можно сделать вывод, что время у него есть. Может ли дело быть в языковом барьере? Нет, отнюдь, хоть и с диким акцентом, но говорит он свободно и уверенно. В чем же тогда причина? Думай, думай.        Ах. Ну да. Как же он мог забыть. Не могла же любимая Родина оставить солдата без важнейшего атрибута своей вечной деспотии.        Дазай усмехнулся.        — Прослушка, да? — рассеянно выдохнул себе под нос.        Какой бред. Такая мелочь не помешает ему познакомиться со столь редким видом занимательным человеком.        — А знаешь, чува~ак, — вальяжно повернул он голову через плечо, — я тут подумал и решил, что обиделся, ты был слишком груб, — щелчок пистолета.        Не успел русский что-либо ответить, как на него резко побежали и не дождавшись, пока тот достанет нож, повалили на землю. Секунда — и маленькое устройство за ухом, а также, руки проходят по всему телу, в кармане рубашки и за поясом, быстро отлетают в сторону и разбиваются ножом, который был любезно одолжен у несговорчивого мальчишки.        Довольный проделанным трюком, Дазай ставит руки по обе стороны головы несчастного и слегка горделиво опускает на него взгляд.        — Ну что, теперь ты не против поболтать? — хитро прищурился.        — Полагаю… что да, — рассеянный кивок в ответ.        Так и не поднявшись с холодного бетона, они сели друг напротив друга и приступили к сбору информации.        — Начнём с простого, как тебя зовут?        — Фёдор. Фёдор Михайлович Достоевский.        — Ох, да ты же русский! Вот это неожиданность! Приятно познакомиться, Фёдор, я…        — Дазай Осаму, приближенный нового босса Портовой Мафии.        Опа. А вот утечка данных произошла незапланированно быстро. Ставится мысленная отметка уничтожить по возвращению каждого причастного.        — Ой-ой-ой, кажется меня раскрыли, — беспечная усмешка. — Раз так, то почему же всё-таки не убил? — Ты не сделал мне ничего плохого и не изъявил желание помешать моему заданию, а значит, пока ты не станешь моим врагом, я не подниму на тебя оружие. А способностью и не получится, — решил раскрыть факт своей осведомлённости о малоизвестной способности эспера. — Да-а, касанием меня явно не убьёшь, — Дазай не остался позади и участливо озвучил свои ранние догадки.        Вот и познакомились. Вряд ли так знакомятся современные подростки, но это не имело для них значения. Пока трепет во взгляде напротив отражал собственный, а губы извивались так же надменно, их всё устраивало.        — Та-ак, я конечно шёл на задание и просто проходил мимо, но давай мы забьём на Мори и прогуляемся к пляжу? — жалостливо протянул молодой мафиози, состроив страдальческую гримасу.        У Фёдора ещё оставалось время, поэтому он без возражений кивнул и, двинувшись следом за Осаму, впервые решил задать собственный вопрос. — Почему ты служишь, если не хочешь? — подносит палец ко рту и прикусывает.        Неужели делает так, когда сильно задумывается? Или же когда не может что-либо понять?        — Потому что не вижу смысла в своем существовании и не знаю, ради чего жить, поэтому при возможности ищу людей, благодаря которым жизнь, возможно, станет хоть на капельку интереснее, — без утайки выдаёт, вроде как, сокровенные тайны.        — Ну а ты? Разве наполняет такая работа твою жизнь смыслом?        Словно и не ожидав такой простой поворот, как обратный вопрос, Фёдор растерянно хлопает глазами и медленно, словно стараясь понять себя правильно, формулирует мысль.        — Думаю, сначала мне было безразлично, ведь меня и не спрашивали, отправляя из приюта на первую миссию, а потом… — голова сама по себе задумчиво наклонилась вбок, — возможно меня слегка заинтересовала идея быть нужным кому-то великому, действовать во имя общей цели.        Но вот о том, что его начали не устраивать текущие планы правительства, Фёдор решил умолчать. Пока не заберёт у них брата, нет смысла заикаться о каком-либо побеге.        — Разве такие мысли должны посещать голову маленького мальчика?        — Я считаю, что в моем возрасте мозги уже достаточно развиты, чтобы мыслить осознанно и принимать определённые решения, не позволяя греху глупости взять над собой верх.        — И сколько же тебе сейчас, о великий мыслитель?        — Двенадцать.        Очередное удивление Дазая не заставляет себя ждать. В двенадцать и уже профессиональный убийца? Да, Фёдор выглядит старше своего возраста и определённо выше многих детей, но такой участи не заслуживает никто.        Кто бы говорил, невинный мальчик Дазай Осаму. Усмешка.        — Пфф, да ты ещё такой малыш, ха-ха.        — Разве ты намного старше?        К своему небольшому удивлению, Фёдор обнаружил обидчивые нотки в своём привычном сдержанном тоне. Не хотелось уступать этому человеку.        — Мне четырнадцать, совсем скоро пятнадцать.        — Подумаешь, всего два года разницы. Скоро я тебя догоню и уже никто не сможет увидеть разницу между нами.        Гордо вскинув подбородок, мальчик ускорился, первым добираясь до обрыва и окунаясь в первые лучи восходящего солнца.        На Дазая же сказанные Фёдором слова свалились как гром среди ясного неба, погрузив в мрачные раздумия. Если всё так и случится, неужели им придётся до конца своих дней жить в тени друг друга, не имея возможности отделить одного от другого, или наоборот в вечном сиянии, ослепляющим до нестерпимой боли глаза?        Если это так, то…        Покончи с ним сейчас.        За спиной внезапно раздаются ненавистные голоса.        Тц. Достали.        Он опасен, немедленно избавься от него.        — Да замолчите вы! — невольно выругался в голос, что, разумеется, отвлекло Фёдора от созерцания неведомых ему ранее красот портового города.        Осознав, что этим он облажался и выдал свою слабость, Дазай зажмуривается и принимается массировать виски, мысленно в который раз обещая прикончить каждую тварь, которая ещё раз высунется или покажет голос.        Фёдор внимательно посмотрел на него.        — Ты хочешь меня убить? — на полном серьёзе спрашивает, будто нет и не будет для него в этом ничего необычного.        В каких же отвратительных условиях он жил всё это время?        Сочувствие. Неведомая ранее эмоция впервые постигла молодого человека. Способность страдать при виде чужого страдания — заученное наравне с другими названиями человеческих эмоций определение сразу всплывает в голове. Чувство, близкое к жалости, однако лишено свойственного последней оттенка снисходительности. Правильно, с ним хочется быть только на равных.        — Нет, конечно нет! — пылко заверяет Осаму, невольно смягчив взгляд в уже определённо ставшие любимыми глаза.        — Это не я… это всё…        — Монстры внутри тебя? — не менее серьёзно спрашивает Фёдор. Да кто же он такой?        — Как ты понял?.. — широко распахнутые глаза.        Фёдор слишком хорошо его видит. Это страшно. Это вселяет непомерный ужас в обычно хладнокровного Осаму. Но ничего мафиози не может поделать со своей жаждой. Он не может уйти. Ему слишком интересно.        — Я видел их. В твоих глазах настолько темно, что нет ничего удивительного в том, что там водятся такие чудовища. Поэтому…        Достаёт ладонь из кармана и протягивает вперёд.       

— Иди на свет, ко мне. Я защищу тебя.

Невероятно. Этот нечеловек за считанные минуты смог вскрыть грудную клетку, постигнуть весь ужас, сидящий в ней и, несмотря на это, неумело пытается согреть вечно холодное сердце. Слишком добрый. Как Жизнь могла так поступить с таким светлым человеком?       

Хочу его. Хочу его себе.

Словно одурманенный, Дазай медленно протягивает искалеченную руку, обмотанную потертыми бинтами, и вкладывает в кровавую напротив.        На осознании последнего факта магия момента внезапно распадается и он заливается хохотом.        — Ты? Защитишь меня? Ты не забыл, кто тут старше? В этом лучше положись на меня, а пока… — насмешливо переводит взгляд на одежду этого растяпы, — давай-ка тебя почистим, — машет белым платочком.        На что Фёдор растерянно отводит взгляд и еле заметно хмурится своему нелепому промаху. Каким же мерзким он выглядел всё это время. И как Осаму ещё не стало противно?        — Да всё просто. Очки твоей милоты настолько высоки, что какая-то там кровь не может её попортить, ха-ха-ха! — словно читая чужие мысли, спешит пошутить Дазай, не переставая смеяться и комментировать его бесподобный забавный внешний вид.        И улыбка его была настолько лучезарной и живой, что не могла застывшему Фёдору не прийти столь очевидная, но жизненно необходимая ассоциация.        — Ты такой яркий… Весь словно обвитый светом, прямо как… — уголки губ беспомощно поползли вверх, — Солнышко.        Дазай не мог поверить своим глазам — Фёдор улыбнулся. Сердце несчастного юноши замерло — за всю свою грязную жизнь он не лицезрел ничего более чистого и мягкого, чем это исхудалое лицо, омытое солнцем.        Он готов был уверовать в любого Бога, Демона, да даже в маленького мальчика, лишь бы тот остановил этот момент навеки вечные.        Он поднимает тонкую руку русского к губам и оставляет нежный поцелуй на гладкой коже, мысленно отмечая этот день никак иначе как новое начало.        Чтобы он мог любить его всегда.