Не пример

      С приходом утра город преображался: холмы будто загорались, неистовый пожар охватывал леса Нагасаки.       Строительство храма было завершено в 1925 году. Уже тогда я знал, что пробуду в этом месте всю свою жизнь. Мне казалось, что здесь я смогу начать все сначала.             Рабочие сидели на бревне поотдаль новоиспеченного храма. Их смуглые полные лица были испачканы строительной пылью, перчатки на руках больше напоминали старые грязные тряпки, чем предмет одежды. Утреннее холодное солнце задевало их спины, один из мужчин весело поежился, когда почувствовал на спине лучик. «Уже печет!» — гаркнул он, а тот, что пошире, расхохотался. Так выглядело счастье — грязные мужчины, удовлетворенные своей долгой работой, по-детски хохотали, укутываясь в первые солнечные лучи.       Я разделял их светлую радость, докуривая дешевую сигарету ближе к храму. Низкосортный табак доставлял мне какое-то особенное удовольствие, его вкус напоминал о родительском доме. Окурок я не стал кидать на землю — вопреки излюбленной привычке давить бычки ногами, я сподобился донести истлевшую сигарету до урны. Что-то внутри запретило мне пачкать священную территорию Собора N. Я был горд этим поступком, мысли о «правильности» тешили мое самолюбие.       Прохладный ветерок играл с моими отросшими волосами, с кроной деревьев и листьями рядом с храмом: они кружились в какой-то странной воронке снова и снова. В тот момент я был спокоен и счастлив.       Еще будучи ребенком я отрекся от религии. В то время, как моя семья боролась за Католицизм в Японии, я, будто белая ворона, делал все, чтоб показать свое презрение к вере. Я начал курить с двенадцати лет — в тот день мама оставила пачку самых дешевых сигарет на террасе в саду. Юношеское, отнюдь не детское любопытство заставилось чиркнуть спичку об коробку и зажечь гадостную бумажку во рту. Я закашлялся — думал, умру, — однако вопреки сопротивлению организма выкурил три сигареты подряд. Не забуду случившегося, наверно, даже на смертном одре: я был как в тумане, меня стошнило прямо на пол только отстроенной террасы, но об этом я даже не задумался. Потом все слилось в однородную пелену, а дальше помню боль в руках: отец хлестал мне по запястьям прутом, пока кожа не разошлась, и алая кровь полилась мне на ноги; я сидел на коленях перед темной фигурой отца. В доме был введен строгий запрет на курение, но какой-то сладостный азарт заиграл в моей юношеской груди. Я с сигаретами против отца играл будто в кошки-мышки, мне удавалось выигрывать. Ну или мне так только казалось.       Что мне по-настоящему нравилось, так это обманывать себя. Я делал это постоянно: когда играл клоуна в классе, уверяя себя, что это действительно я; когда впервые поцеловал девочку. Я старался сам поверить в то, что она мне нравится, а поцелуй — знак любви, а не желание казаться взрослым.       Но сейчас мне двадцать шесть, я честен с собой. Стоя перед этим храмом, могу смело заявить, что моя жизнь закончена. Сейчас захлопнутся эти тяжелые двери прямо за моей спиной, и этот стук станет последней нотой моего похоронного марша. *** » Выдержки из дневника, найденные при раскопках в 1931 году.»       «Когда храм только отстроили, в то утро я еще не знал, что моя жизнь только начинается. Оказалось, что хлопок той двери ознаменовал не окончание, а начало моего существования. Когда я обернулся, чтоб проверить, плотно ли закрывается храм, я увидел беспокойную, сгорающую от чего-то женщину, за спиной которой стоял юноша. Он был не велик ростом, худ и скрючен, но его черные, подобно углям, глаза, пронзили мою душу, если, конечно, она у меня была».