Не пример

      Отгремел звук, отожествляющий полное отсечение от внешнего мира массивной дверью. Я выдохнул. К тому моменту я уже попрощался со всеми близкими: съездил к маме в пригород, прибрался на могиле отца; оставил небольшой капитал старшей сестре, она должна была приехать в семейное имение из Киото в конце лета. Младшему брату я решил отписать все мои домашние книги, надеясь, что он их не оставит пылиться — продаст или отдаст, а может прочтет, это уже его дело. Странно, но с хлопком двери мое сердце почему-то так больно ударило… я подумал, что умру. Эта ситуация показалась мне странной из-за того, что я был уверен в своем смирении и в полном безразличии к происходящему, однако понял, что не смирился даже после этого жуткого звука. По моей щеке скатилась горячая слеза, но стыдиться было некого, потому я повернулся, чтоб убедиться в том, что дверь закрыта плотно. — Каннуси…       Я отшатнулся. Передо мной стояла очень встревоженная женщина с каким-то парнишкой за руку, но он находился за ее спиной и смотрел в пол, потому его лица я не увидел.       Она выглядела бедно. Вероятно, что это потрепанное цветастое платье было самым красивым в ее гардеробе. Модная шапочка сбилась на правый глаз, темные волосы колтунами лежали на хрупких плечах. Ростом она была высокая, чуть ниже меня, мальчик за ее спиной приходился ей чуть выше плеча. Так как я был в гражданской одежде, я даже не понял, как она определила во мне священнослужителя, но спорить с ней я не стал. От неожиданности, я кажется, вскрикнул, иначе бы я не объяснил ее минутного смятения, однако через секунду животный страх вновь выразился в ее глазах. Она не заметила, что церковь католическая, оттого и назвала меня так, как принято в Японии, но поправлять ее я не видел смысла — женщина обращалась за помощью к Высшей Силе, а у нее нет единого имени. — Каннуси… — произнесла она, уже несколько выдохнув. Глаза ее бегали по моему сметенному лицу, — помогите нам, мне больше некуда идти…       Благодаря утреннему солнцу пол окрасился в разные цвета от витражных окон: в голубом свете стояла женщина, от тревоги переминаясь с ноги на ногу, под юношей смешались два цвета — желтый и красный. Церквушка была совершенно новой, пустой и пыльной. Слова просящей отскочили эхом от стен. — Здесь Вам помогут, ничего не бойтесь, сюда… — я оглянулся в поисках чего-то, на что можно было присесть, но ничего приглядного не нашел: в центре помещения находилась шаткая табуретка с белыми следами ботинок. Допрыгнув до нее в два шага, я взял ее за край и поставил у широкого подоконника под витражом, жестом предлагая присесть прихожанке с ее спутником туда, а сам разместился на ненадежной конструкции. Мы находились примерно в двух метрах друг от друга. По размеру табуретка не превышала детский стульчик, — присядьте.       Нервно одернув юношу, который по манере движений напоминал тряпочную куклу, она поправила платье и уселась передо мной. Мальчик остался стоять ей по левую руку и все глядел в пол: он пинал небольшие камушки, перемещая их с красного квадратика в желтый и так наоборот. Он явно был увлечен этим. — Спасибо, спасибо, спасибо, это не нужно, — присаживаясь, торопилась прихожанка, — Вы… здесь наша последняя надежда, понимаете, каннуси? — Вы можете рассказать мне все.       Глубоко вздохнув, женщина прикусила губу, не решаясь начать. Я заметил, что, несмотря на глубокие мимические морщины, она была очень красива, ее янтарные глаза, казалось, давно бы высохли от слез, если бы не какой-то источник внутри. Она была измотана. В руках она крутила пальцы левой руки рядом стоящего. Они были длинными и тонкими, напомнили мне тогда паучьи лапы. Прошло около минуты, прежде чем она нашла в себе силы начать. — Мой мальчик, сын… Сёко, — она взглянула на паренька, — он не видит… но он знает все, каннуси. Я не юродивая, не подумайте… — ее глаза налились слезами, она была уверена, что я усомнился в ее рассудке, но это было не так. Я внимательно слушал, ведь когда они вошли, я точно заметил, что его глаза были черными. Тут женщина нагнулась немного ко мне, ее губы чуть вытянулись, она приготовилась шептать, — ему говорит…кто-то. Сёко говорит, но не видит никого, он все ему рассказывает. — Те, кто не видят, очень хорошо чувствуют, — я взглянул в лицо мальчику. Его глаза действительно были молочными, я вздрогнул. Он смотрел на камушки и будто видел черту, которая разделяла цвета. Лицо Сёко было будто мраморным, черные длинноватые волосы спадали ему на глазницы. — Вы не понимаете! — голос женщины стал похож на шипение, а пальцы юноши стали багроветь в ее руках — так сильно она их мяла, — он знает все. Сёко не такой, он… другой. Сёко, скажи ему.       Я поднялся с табуретки и шагнул к мальчику. Его взгляд не двинулся с пола. — Сёко, здравствуй. Ты здравствуешь? — я смотрел на невысокую фигуру перед собой, но она напоминала мне большую тряпочную куклу. Он не ответил, по-прежнему пиная камушки, — Сегодня приятная погода. Ты чувствуешь?       Мальчик не отвечал. Прошло около двух минут. Я стоял и рассматривал камушки под его ногами, пытаясь выявить закономерность их передвижения. «Бисер, » — подумалось мне. Лицо женщины искривилось в страшной гримасе. — Он правда говорит… Притворяется, не хочет с Вами говорить, глупит.        Женщина встала и, не отряхнув своего платья, повернула к себе мальчика за руку, которую держала. Он смотрел ей куда-то в грудь, ничего не говоря. Даже когда она его трясла, пытаясь уговорить сказать мне хоть слово, он не открывал рта, и продолжал притворяться слепым. Уже тогда я знал, что он видит. Он изводил эту женщину намеренно, будто пытался чего-то добиться. Она тряслась у него на груди, согнувшись почти вдвое, моля о чем-то то ли Бога, то ли мальчика. Эта душераздирающая картина заставила меня съежиться. Но через секунду я вновь ощутил на себе взгляд этих черных глаз.       Мальчик стоял под светом цветного витража, на груди его тряслась рыдающая и отчаявшаяся мать, а гадкая, противная улыбка еле тронула его уста. Он смотрел на меня тем взглядом, который заставил меня отшатнуться.        Но мне лишь показалось. Его тряпочное тело тряслось в руках матери, а пустые глаза были устремлены в меня. Он снова не видел. *** » Выдержки из дневника, найденные при раскопках в 1931 году.» «Я, казалось, сошел с ума. Я был уверен, что его глаза были черными, темными, вязкими, но они пропали. Он был слеп. Я не верил самому себе, захотелось закурить.       Эта женщина провела в храме еще около получаса. Мы говорили, он молчал, будто спал. Наоко оказалась милой женщиной. Сёко — тринадцатилетний мальчик, родившийся слепым. Наоко рассказывала мне о том, как мальчик делал ей комплименты насчет ее наряда в тот день на рассвете. Он убил младшую сестру, задушил ее подушкой, когда ей было пять лет. Наоко говорила об этом спокойно: она смирилась, ее сын был чудовищем. Он ее пугал, она не знала, что делать, потому обратилась ко мне. Мы были уверены, что он видит, но тогда мы не знали, как он это делает. Она обещала привести ко мне Сёко на следующий день, но в ту ночь он пришел сам.»