Попытки было две

      За свою несчастную и весьма непродолжительную жизнь я успел побывать младенцем, которого бросила родная мать, детдомовским мальчиком для битья, ужасным учеником, малолетним алкоголиком, подростком-наркоманом и крайне хуевым взрослым. Поэтому в этот осенний день я решил, что свою биографию уже смело могу пополнить словом «самоубийца». Нет, никаких страхов и сожалений. Лучшее, что я могу дать этому миру — свое отсутствие в нем. Хорошо, если у вас никогда не было таких мыслей, но, пожалуйста, меня за них не осуждайте. Я попробовал все. Начиналась моя жизнь вполне перспективно — я родился. И закончилась, как я предполагаю, почти сразу после этого — от меня отказались. До сих пор не знаю, что было не так со мной или с моей мамашей. Честно? Похуй. Я рос в детдоме, что уже не особо вселяло надежд на счастливое будущее. Ни красоты, ни силы, ни покладистого характера — во мне не было ничего, что могло бы понравиться местным самодурам. Я попробовал на вкус воду в унитазе, лизал ершик, ел землю. Так что да, в жизни я был искушенный. — Мне, пожалуйста, лезвия Gillette, — сказал я объемной женщине за прилавком. Странно, конечно, что их до сих пор продают. Но нам ведь это на руку, не так ли? Женщина только посмотрела странно. Что она, интересно, пыталась увидеть? Надпись на лбу «Собираюсь резать вены»? Ее план провалился, потому что на моем лице не было никакой суицидальной метки и даже, я был уверен, глаза были вполне адекватными. Хмыкнула и ушла куда-то. В таких вот районах Питера, где до сих пор работают магазины с гордым названием «Хозтовары» вообще много интересного продается, но у меня уже не было времени разглядывать. — Сто пятьдесят, — буркнула женщина, выкладывая на прилавок маленькую черную упаковку, которую я сразу сунул в карман куртки. Обходя магазин, мне в глаза бросилась коробка, в которой что-то пищало. Я подошел поближе, и увидел совершенно очаровательного щеночка. Ему было месяца два-три и, если честно, было удивительно, что он даже не пытался выпрыгнуть из своей картонной тюрьмы. Сидел, пушистый, персиково-коричневый комочек и просто изредка повизгивал. Я хотел, конечно, его погладить или купить ему что-то, но подумал, что это нам обоим не нужно. Все равно не смог бы его забрать, а малыш еще подумал бы, что мир не так жесток, как кажется. Но ведь он именно такой. Ни к чему этот самообман. Пусть привыкает. — Держись, — бросил я на прощанье, одарив несмышленыша понимающим взглядом. Мы с ним были похожи: нас обоих бросили, у нас была картонная коробка и абсолютно никакого светлого будущего за ее пределами. Люди жестоки, и чем раньше это понимаешь, тем легче с этим смириться. Я, если позволите, скажу, что являюсь мизантропом. Так уж сложилось, что мне в жизни встречались только уебки, так что мне даже не к чему применить фразу «Не все такие», потому что в голове сразу всплывало «Все, все». Все, так все, смысл спорить? У меня был отличный план: я взял себе номер в отеле, где и планировал расстаться с жизнью. Немного банально, да, но все же в этом было что-то эстетически притягательное. Отличный чистый номер, бутылочка виски, белая-белая ванна и я, весь такой драматично в ней умирающий. Возможно, это немного неправильно по отношению к сотрудникам этого отеля, но, как я уже упоминал ранее, — мне похуй. Я ж потом не буду им стыдливо в глаза смотреть и извиняться, а они — ничего, справятся как-нибудь. Кстати, о виски. Из меня рос отличный алкоголик. Лет в тринадцать я впервые попробовал водку, что дало хороший старт в карьере пропойцы. В детдоме был мальчик, который каждую неделю каким-то магическим образом доставал спиртное. Если вы думаете, что этот парень был моим другом — даже не думайте. Я воровал ворованное бухло и мне не стыдно. Я пил один, прячась в заброшенном сарае и первое время никто даже не замечал моего отсутствия. Думаю, так бы и не замечали, если бы однажды мои, так сказать, коллеги не спалились перед воспитателем в том же самом сарае. Алкоубежище снесли, а всех нас стали каждый день обыскивать. В общем, не вышло ничего. — Паспорт, пожалуйста, — хмуро прошептал продавец, пробивая золотую бутылочку виски. Хоть роскошь мне и была чужда, ради последнего дня я выбрал самый дорогой алкоголь. Себя надо уважать. Или делать вид, хоть иногда. Парень раз десять сравнил меня с фотографией на паспорте и по итогу чуть заметно кивнул. — Тысяча пятьсот, — я, широко улыбаясь, протянул ему купюры и убрал в пакетик своего компаньона на вечер. Интересно, какое сходство он искал между мной в девятнадцать и мной в четырнадцать? Это шутка? За пять лет человек может располнеть, похудеть, покрасить волосы или сбрить брови — его и родная мать не узнает. Меня сейчас даже я бы не узнал: волосы отросли, эти кудряшки снова появились, синяки под глазами. От мальчика на фото меня отличало буквально все. А особенно — наркотическая зависимость, которая началась в пятнадцать, а закончилась… когда нечем было обеспечивать удовольствие. В детдоме случилась наркоэпидемия, как только путь к алкоголю нам отрезали. Накидаться чем-нибудь или покурить было гораздо легче и быстрее, чем пить, а соответствующие вещества мы воровали из медпункта и обменивали друг у друга. Думаю, тогда это были самые счастливые годы. Да, годы поддержки, окрыленности, отходосов и снова благословенной окрыленности. И где ж все это сейчас? Грустно. Чем ближе я подходил к центру Питера, тем сильнее мне нравилась моя идея. Вокруг гуляло раздражающе много людей — это те, кто не успел рассосаться с первыми осенними деньками. Обычно ведь как? Обычно осенью гостей в северной столице намного поменьше, чем летом. Но сейчас, к сожалению, только начало золотой поры, поэтому я их не винил, но тихо проклинал. Все шумели, общались, смеялись, жили эту свою бесполезную жизнь, а я спешно протискивался между группками, обнимая свою дорогую бутылочку виски. Никакой зависти, ни капли. Со временем осознал, что у всех просто разные судьбы: кому-то — ламборгини в восемнадцать, а кому-то — бедность и разруху до самой смерти. Только мне всегда было интересно, какую в этом распределении я играл роль. Никакую? Просто очень было похоже, что никакую. Никто б себе не выбрал мать-дуру или отца-психопата, или брата-маньяка, так ведь? — Здравствуйте, у меня забронировано. Антон Шастун, — сообщил я девушке на ресепшене, которая сразу же начала искать мои данные. Попросила мой паспорт и дала какие-то бумажки заполнить. Забавно это все, конечно. Она же не знает, что завтра, примерно в полдень, когда я уже должен буду сдать номер и расплатиться, меня найдут с перерезанными руками. Мне даже на секунду стало жалко её, или любого другого, кто завтра окажется втянутым в это происшествие. Скорее всего, придется кому-то к психотерапевту походить. Но мир жесток. Я говорил, да? Возможно, это как раз моя миссия на земле — показать, насколько. — Надеюсь вам у нас понравится, — сообщила девушка, протягивая мне ключ от номера. — И с днем рождения вас! Я кивнул и улыбнулся. Мне совершенно точно понравится и да, я решил умереть в свой день рождения. Весьма поэтично закончить тогда же, когда начал. Мне присуще чувство вкуса и я искренне верю, что это хороший вкус. Подтверждаю тем, какой номер я выбрал, в стиле лофт: огромное окно в пол, кровать с идеально белым постельным бельем, одна из стен — красный кирпич. Но самым главным, конечно, была ванная: все в серой плитке, большое зеркало с подсветкой и ванна, белая-белая, — как я хотел. Идеально. Скинул свою замученную куртку и такие же кроссовки и сел на кровать. Чудесно мягкая. Открыл виски и сделал первый глоток. Обожгло. Начало было положено, отличное начало конца. Я облокотился на подушки и уставился на окно, вновь прогоняя в голове все ключевые события своей жизни: вспоминал, что в ней было и чего в ней не было. Думаю, было всего достаточно, я ведь даже успел попробовать жизнь за пределами детдомовского забора. Спойлер: мне не понравилось.       Во-первых, нужно работать. Когда я вышел из детского дома у меня было немного денег и даже было жилье, но чем-то же нужно было заниматься? Я подумал, что надо жить как все: устроился продавцом, но поработал три месяца и ушел. Потом пошел работать в бар-ресторан, где пропадал днями и ночами, заработал кругленькую сумму и тоже ушел. И больше не работал, не мое.       Во-вторых, нужно общаться с людьми. Это тоже не мое. Все были ограниченные, зажатые, а единственное, что их волновало — деньги и выгода. Я, конечно, предполагал такое, и все же чуть-чуть надеялся, что люди и правда все разные.       В третьих, я хотел любви, а это тоже проблема — любви не было. Все ее хотят, каким бы ни было их прошлое и настоящее. Так уж сложилось, что о любви я узнавал из чужих уст, из книг и фильмов и ни разу — на личном опыте. Мне кажется, я бы даже не понял, что влюблен. Подумал бы, что это невроз или болезнь. Бабочки в животе или голод? Я хуй знает. Не влюблялся, потому что не в кого и потому что не умею. Хотелось бы, конечно, но я уже выпил половину бутылки, а это значит, что пора менять локацию, что и сделал. Вот сейчас, ложась в ванну и включая воду, могу сказать, что понимаю людей. Отчасти. Все бегут за деньгами и выгодой. А все почему? Потому что вещи, которые становятся доступны, приносят удовольствие. Удовольствие гораздо более ощутимое и приятное чем то, которое люди могут получить друг от друга. Сделал еще один большой глоток и снял с себя кофту. Люди — это сложно. Они все хотят отломить от тебя кусок. Они хотят, чтобы ты делился. Делился тем, что имеешь: своими благами, своим временем, вниманием, самим собой, наконец. А мы с такой же силой не хотим делиться своим, с какой хотим, чтобы делились с нами. Понимаете? Осталось на пару глотков. Я положил на край ванны пару лезвий и выключил воду. На пьяную голову размышлять чуть сложнее, но я эту мысль додумаю, прежде чем начну рисовать по коже металлом. Замкнутый круг получается. Делиться никто особо не хочет, зато все хотят, чтобы с ними делились. Никто, повторюсь, никто не будет давать что-то просто так, безвозмездно. Родился? Оплати, пожалуйста. Хочешь чтобы тебя полюбили? Ну, надо что-то сделать, а вы как думали? Вот даже посмотрите на этих людишек, которые заводят себе питомцев. Думаете, от большого желания делиться с кем-то своим временем, вниманием и едой? Я вас умоляю. Зверюшка тоже платит, чем может: своей слепой любовью, хорошим поведением и много чем еще. Собаку не приводят в дом просто, чтобы она не грустила на улице. Нет. Работай, собака: охранником или шутом. Нет в нашем мире никакого «просто так», все провоняло корыстью и потребительством. Допил. Я взял в руку лезвие и прицелился. Не дурак — никаких поперек не будет. Никаких страхов и сожалений. Первый порез. Слабовато, не почувствовал. Второй — лучше. Увлекся. Еще один и еще один. Рисовал по руке, пока не потерял чувств.

Конец.

Я не мог открыть глаз, но почувствовал, как в веки ударился яркий свет. Я не мог открыть глаз, но понял — что-то пошло не так. Блять.