Моя любовь тебе не понравится

      Феликс не удивляется собственной способности лгать, когда от полных любви глаз не отрывает восхищенного взгляда, впитывая каждую промелькнувшую в них искорку обожания, и на вопрос:       — Имеешь ли ты искреннее и непринужденное желание и твердое намерение быть мужем Со Чанбина, которого видишь перед собой?       Без колебаний отвечает:       — Имею, честный отче.       Патологический лжец искусен, даже под покровом венчания. Отъявленной ложью ведомый, внимает ей, прекрасно осознавая, какую игру ведет. Обман, в который вложена собственная вера, становится правдой.       Феликс свой путь выбрал. Никакие силы не помешают довести дело до конца. Слишком долго к этому шел — через кровавые тернии, отпечатком в памяти оставшиеся, а на теле незримыми кандалами. Его это не убило, значит сделало сильнее. Он жив и невредим. Здесь и сейчас связывает жизнь с мужчиной мечты. Вот только мечты не его, но это и к лучшему даже. Феликс себя убеждает, что так проще: чтобы не по любви, чтобы к нему тянулись, а не он к кому-то. Тогда новая жизнь без оглядки на темное прошлое непременно станет лучше. А пока…       Каждый вдох, как маленькая награда за вырванную зубами возможность стоять здесь, связывая себя узами брака с человеком, кто к ногам преподнесет весь мир.       Отбросив неустанную борьбу с видениями из прошлого, Феликс растворяется в нежнейшей улыбке.       Сейчас только церемония важна.       Окропленный тенями церковных свечей, он лишь ярче сияет, подобно долгожданному солнцу, знаменующему конец мучительно долгой ночи. И это солнце обманчиво лучами ласкает, оставляя невесомые поцелуи на коже лицезрящего его.       Феликс прекрасен, как непорочный ангел, сошедший не с церковных икон, а с бесконечных небес лазури. При виде такого затаить дыхание и любоваться, не веря созерцаемому, становится чем-то само собой разумеющимся. В таком прочно переплелось несовместимое — невинная нежность и дерзкая сексуальность. К избраннику жизни он кажется до любви жадным, но в глазах цвета серого льда царит вековой холод. Там чудовищные метели заметают остатки душевного тепла, хороня под мерзлым пластом, чтобы надежно. Свет в душе погас давно, окунув во тьму, где черти им досыта насыщаются, побуждают к безумным желаниям, что на дне непроглядного мрака бесперебойно плещутся. Глаза у Феликса смеющиеся, лучезарные, но без единого огонька, тогда как в глазах напротив взрыв атомной происходит.       И ему это чересчур нравится. Видеть желание им овладеть. Но даже такое не заставляет сердце биться быстрее. От такого не прошибает высоковольтным током и не бросает в дрожь. Пульс остается в пределах нормы, колени не трясутся, руки не слабеют, а голову не кружат прикосновения будущего мужа.       Феликс не любит своего избранника, он любит его пылкую любовь, адресованную только ему одному.       — Не связан ли ты обещанием с другим? — продолжает таинство венчания священник.       — Нет, не связан, — бесцветным голосом выдает Феликс глаза в глаза, без единого намека на волнение.       Венчание проносится как в замедленной съемке, калейдоскопом невзрачных пасмурных красок. Где-то на фоне Феликс слышит монотонные вопросы и без зазрения совести лжет, наученный этому нелегкой жизнью.       — Имеете ли вы намерение хранить верность друг другу в здравии и болезни, в счастие и в несчастии, до конца своей жизни?       — Да, — не без удовольствия спешит ответить светящийся от счастья Чанбин, а Феликс вторит, держа избранника в плену ледовитых омутов и растягивая выразительные губы в неоднозначной ухмылке.       Это сладкое «да» ласкает уши лишь одному.       Знал бы Со, его будущий супруг, кто скрывается за святой личиной на самом деле, то тут же бы поверил, давно уже догадываясь, что душу тешит адепт тьмы, но и полюбил бы еще сильнее, каждый раз, вновь и вновь, попадая в капкан обманывающего тепла. Есть у белокурого парня с глубокими, наичистейшими глазами дьявольская способность к себе предрасполагать, да не отпускать, когтями в душу вцепившись намертво.       Феликс кажется блаженным, в то время, как его ладонь без того самого удивительного чувства, которое ощущают венчающиеся, прикасаясь друг к другу в новой жизни, ложится на руку избранника. Пусто и безразлично, а Чанбин обжигается, жаждущим зверем готовый взвыть от того, что ему крайне приятны такие, даже невинные, прикосновения его снизошедшего на землю ангела. Вот бы прямо сейчас подхватить это белокурое создание на руки и кружить, восхваляя певчей одой негаснущую любовь, данную жизнью в награду.       Но время скоротечно, как в действительности, так и вероломно в мечтах. Холодное скольжение шелка по руке пробуждает, вынуждая вернуться из радостных дум в реальность, где к великому счастью его никуда не исчезнувший Феликс глазами съедает, улыбаясь до ушей. Как падший ангел, свернувший шеи многим в погоне за личной выгодой.       Сердце Чанбина начинает биться быстрее, приняв все без остатка.       Священник связывает руки венчающихся шелковой столой, на которой в свете пылающих свечей поблескивают золотые узоры и величественные кресты, знаменующие безоглядный путь к Богу, и объявляет, что пора давать клятвы.       — Я, Ли Феликс, беру тебя, Со Чанбин, в мужья и обещаю тебе хранить верность в счастие и в несчастии, в здравии и болезни, а так же любить и уважать тебя во все дни жизни моей.       Отправленный в бурлящий водоворот из ярчайших чувств, Бин упивается каждым словом, певуче изрекаемым с уст говорящего, улыбается по-детски счастливо и, растворяясь в звучании, блаженно прикрывает глаза.       Клятва завершена, обратного пути нет. Не перед Богом.       Под закрытыми веками цветут фантазии счастливой жизни с его драгоценным супругом, а перед Феликсом, внезапно ощутившим холод буквально кожей, в этот самый момент вся жизнь пролетает. Она никогда не была скучной и праздной. Вечная борьба за место под солнцем. Выживание с привкусом пороха на кончике языка и сырой землей под ногтями.       Феликс начинает тяжело дышать, проживая точно въявь отголоски былого. Аккуратные брови изламываются в страдальческой гримасе, стоило задеть ту хрупкую грань, за которой он не раз на волоске от смерти находился. Вызвало это заметное беспокойство у священника, тенью отпечатавшееся на его старческом морщинистом лице. Голос венчающего становится тише, и больше не звучит так торжественно и выверено.       — Что Бог сочетал, того человек да-а не р-разлучает, — из-за непредвиденно возникшего заикания священнослужитель выдерживает короткую паузу. Прочистив горло, отвернувшись и кашлянув в кулак, затем взглянув еще раз на побледневшего парня, он по-прежнему неуверенно продолжает: — И заключенный вами супружеский союз я п-подтверждаю… и б-благословляю властью Вселенской Церкви во имя…       — Амен, — не позволяет договорить ему Феликс, до мрачной отчужденности изменившийся в лице и кратким кивком указывающий на шелковую столу, чтобы старик поторопился ее убрать, как бесполезную вещь. Тот растерянно хлопает ресницами, переводя встревоженный взгляд на Чанбина, который, открыв глаза, теперь кроме супруга никого и ничего не видит.       — Милый, почему ты такой нетерпеливый? — обращаясь с трепетной нежностью, Бин расплывается в сияющей улыбке, в то время как в голосе стальные нотки взыграли: — Я же просил тебя.       — Это начинает действовать мне на нервы, — за сегодня первое, что его ангел не солгал. — Давайте сюда кольца, — Феликс равнодушно провожает соскальзывающий с рук лоснящийся шелк, пока Чанбин бросает взгляд на венчающего, безмолвно вымаливая понимания. — Вы их благословили? Вот и отлично! — глухим эхом отражается от церковных стен голос, восполненный неприкрытым раздражением. Кажется, в это мгновение свечи, беду предвещая, затрепетали и тоскливо зашипели, словно от пронесшегося над ними из ниоткуда ветра.       Что изменилось? Феликс и сам пока не понимает, и понимать, к слову, не желает.       Когда золотое украшение, усыпанное по всей широкой поверхности бриллиантами, оказывается в его руке, он про себя отмечает, что в случае бегства эту побрякушку можно продать за кругленькую сумму, обеспечив себе одну треть скромной жизни так точно. Это приободряет.       Рывком дернув руку супруга и вложив в нее предназначенное для себя кольцо, он тянется за другим, чтобы, не теряя ни секунды, вновь подхватить мужскую ладонь.       — Со Чанбин, прими это кольцо как знак моей верности и любви — во имя Отца, и сына, и… — Феликс вдруг замолкает, исподлобья поднимая взгляд к потолку, расписанному Страшным Судом. Толкая язык в щеку, он издает чересчур громкий смешок, для себя отмечая, что не страшит его Божья кара, а лишь подвигает к нарушению ненавистных правил.       — …и Святого Духа, — осторожно, вкрадчивым шепотом, подсказывает священнослужитель, придвинувшись к нему и слегка склоняясь.       — Ну да, — ехидно хмыкает Феликс и впечатывается пристальным изучением в супруга, обворожительно улыбаясь, одновременно продевая его палец в кольцо.       Со Чанбин проделывает то же самое, прощая непростительное для любого верующего поведение, повторяет те же самые слова, разве что до конца и с вложенной любовью в каждое из них.       — Отче наш, в руки Твои мы вверяем нашу совместную жизнь. Пребудь с нами в наших скорбях и радостях, благослови наш труд и усталость, благослови наш отдых…       Прищурившись малость, Феликс молча наблюдает за сосредоточенными чертами избранника, пристально следит, как пухлые губы изрекают молитву, и думает о том, что сорвал джекпот. Чанбин не только его страстно любит, но и внешне красив. К тому же, сложен на потеху его плотской одержимости.       Что это? Судьба или результат, к которому дорога собственной кровью пропиталась?       Феликс об этом думать не желает.       Пламенным жаром вдруг неистово возгорается требование, чтобы супруг убедительно доказал, как может любить и как не может без него жить. Однако что-то настойчиво останавливает, не позволяет отдаться грезам всецело. Покосившись вбок, он незаинтересованно замечает, как сам подвергается пытливому изучению со стороны священнослужителя, вполне осознающего, что не двое благословения просят у неба, а один.       — …Помоги нам добросовестно исполнять обязательства, которые мы взяли на себя, — непоколебимо продолжает взывать к Богу набожный Чанбин.       Прошедшему стыд и голод Феликсу глубоко плевать, кто и что про него думает, он внутренне усмехается и продолжает скользить требовательным взглядом по мужу, по его крепким бедрам, обтянутым шелковыми брюками от кутюрье, останавливаясь на ширинке и непотребно прикусывая губу.       — …Научи нас истинной верности, глубокому смирению по отношению друг к другу, и любви, лишенной эгоизма.       Просыпается плотский голод. Воспламенивший реминисценцию, Феликс живьем себе представляет, как сметает священные атрибуты с алтаря, а те со звоном разлетаются, скабрезно знаменуя душу вытеснившее грехопадение. В его, вдохновленных неукротимой бесовщиной, фантазиях Чанбин, сошедший с пути Господнего, груб как никогда, безжалостно терзает на виду у всех. Порочно и низко.       — …Пусть наша семейная жизнь будет наполнена любовью, которая других людей привлечет к Тебе, а каждый миг нашей совместной…       Окунувшийся с головой в трясину греха уже не в силах слушать скучную монотонную речь. С виду невозмутимый Феликс предельно возбужден и желает кричать под своим мужем. Что касается плотских утех, тот весьма искусный любовник, а вкупе с сердечным чувством любви и безграничного обожания получается горючая смесь, которой упиваться можно до бесконечности. Все это адресовано только одному, все богатства к ногам одного, и этот кто-то один неплохо устроился.       Долго к этому шел Феликс, и по его мнению, как никто другой, заслужил роскошное место под солнцем.       Вот только не догадывается совсем еще юный, девятнадцатилетний парень, что никакое солнце его не спасет, когда мрак неискоренимо поселен внутри.

***

      Дурман похоти вскружил голову. Феликс, жаждущий плотских утех, в призыве распахивает соблазнительные губы и, едва коснувшись ими чужих, резко отстраняется. Валится на кровать. Дышит тяжело, зрительного контакта не разрывает с супругом, плотоядно улыбаясь тому. Выгибается в пояснице, зная как чертовски это нравится Чанбину, и заигрывающе разводит ноги. Медленно. Покамест тонкие бледные пальцы, на одном из которых сверкает брачное кольцо, ловко перебирают по пуговицам свадебной рубашки.       Некогда кристально прозрачные глаза теперь застланы распутной темнотой. Они смотрят в упор, так нагло, что Бин не думая бы прижал мужа к постели и вытрахал из него всю дьявольскую дурь. Наказал бы за неподобающее поведение в священных стенах. Но не сейчас.       — Переоденься. Мы едем в театр, — бросает черство, а сам напоследок любуется неприкрытыми одеждой участками фарфоровой кожи, жадно впитывая в память образ разгоряченного супруга.       — Что? Сейчас? — изящно блуждающие пальцы Феликса замирают на середине рубашки, в то время как внутри рьяно злость закипает. Не было еще ни разу такого, чтобы Со Чанбин ставил Феликса на второе место. — И зачем же?       — Смотреть представление с многообещающим названием: «Чужая трагедия — мой праздник», — мрачно посмеивается Бин, поворачиваясь лицом к ростовому зеркалу.       — Что за чушь? — Феликс непонимающе сводит брови к переносице, приподнимаясь на локтях и пристально следя за мужем, принимающимся нервно стягивать галстук. — Ты такой напряженный, Бин-и, что-то случилось? — спрыгнув с кровати и оказавшись за его спиной, обнимает ласково, заглядывая в настороженные глаза через зеркало. Ему же это не кажется, что Чанбин пребывает в страхе?       — Уверен, что не хочешь провести этот вечер иначе? — мурлычет под ухом проказливо ластящийся об него Феликс, поглаживая ладонями крепкую грудь.       Вынуждая себя претерпевать и бороться атакующему соблазну, Чанбин плотно сжимает губы, прослеживает — не без внутреннего порыва броситься в крепкие объятия возлюбленному — нечитаемым взглядом за шаловливыми пальцами, приближающимися к его ремню. Никак на это не реагирует. Абсолютно.       Задетый безразличием, ударившим по чувству собственного достоинства, Феликс тут же замирает, в тучу грозовую обратившись и мрачно прищурившись:       — Спектакль — формальный предлог?       — От тебя ничего не утаить, — хмуро усмехается Бин, вырывается из пленения родных рук и, обернувшись, нежно целует супруга в лоб. — Сегодня нам предстоит встретиться с серьезными людьми. Ты будешь меня сопровождать.       — Но…       — Отказы не принимаются, — улыбается устало он, поглаживая своего белокурого веснушчатого ангела по щеке заледеневшими от тревожности пальцами. — Мы поедем в столицу. Там полно магазинов. Купим все, что захочешь. Что тебя порадует?       Протяжно вздохнув, Феликс призадумывается, но только не о том, как будет бродить по пустынному магазину Prada, закрытому специально для него, а о том, что старательно по крупицам собранное душевное равновесие вновь пошатнулось. Нежеланно взыграло плохое предчувствие, а обостренная интуиция его не подводила никогда.       Будто вновь оказался он у той изничтожающей черты, которую пересекал долго и мучительно, отдавая собственную кровь и стирая легкие до ожогов. Словно присно на мушке у прошлой жизни, которая дышит в затылок, опаляя мертвенным холодом.       — Не забивай голову. Не хочу видеть на этом обворожительном личике ничего кроме радости и желания, — Чанбин накрывает его ладонь своей, подносит к губам и под пристальным наблюдением Феликса целует каждый палец. — Купим тебе море драгоценностей, на каждый твой маленький прекрасный пальчик.       Все не так просто.       Непременно что-то случится.       Несмываемой грязью приникшее ощущение не оставляет.       — Ты чего-то боишься? Стесняешься чужих людей? — в аккурат переняв встревоженную растерянность супруга, негромко интересуется Бин, глядя в упор.       — Нет, — Феликс картинно закатывает глаза, прикрываясь защитной реакцией по выработанной жизнью схеме. — Меня совершенно не страшит перспектива оказаться на обозрении раздевающих взглядов, нет, — отрицательно качает головой, мученически растягивая губы в притворной улыбке. — Пусть завидуют моему бесподобному мужу.       — Именно, — Чанбин хрипловато посмеивается, абстрагировавшись искусно и теперь не замечая, или не желая, чужого смятения. — Мы проведем незабываемый вечер. Может даже, тебе понравится спектакль. Там выступят популярные актеры.       — Не интересует, — холодно бросает Феликс и, пренебрежительно отстранившись, направляется в душ. — Теперь я всерьез задумаюсь, оставлять ли приготовленный для тебя в брачную ночь сюрприз.       Чанбин реагирует страстным:       «Конечно же оставлять!»,       но дверь в ванную комнату с предупредительным грохотом захлопнулась. И он бы с радостью поломал голову, размышляя над тем, что же приготовил его затейливый супруг, но есть вещи поважнее.       Остается надеяться, что все же оставит. Смилуется над ним его сотканный из шелка и огня Феликс.