Моя любовь тебе не понравится

      Отсутствие единообразия царственной роскоши до тошнотворности угнетает, от изобилия вычурных элементов интерьера сочится иллюзорная кровь из глаз. Опьяняет, мерзко мутит, настолько, что Феликс не замечает, как выделяется среди пребывающих гостей, причем не лучшим образом. То и дело он демонстративно вздыхает, между зубами перетирая привкус удручающей, давящей со всех сторон обстановки. Границы между повиновением и мятежом для него стерты. В данной ему возможности, под предлогом оказии, таким образом проявляет буйный нрав, выражает свое очевидное недовольство, находясь в канун брачной ночи не в кровати с супругом, а в месте, которое при других обстоятельствах обошел бы за несколько километров.       «Тьфу», — выплюнуть бы ему, чтоб все они, холеные театралы, подавились.       Не получил он свое, голодным оставшись, и имеет полное право всех ненавидеть. Себя, в том числе, кто пошел на поводу, а ведь мог настоять на своем уперто, закатить скандал, применяя на себе роль новоиспеченного супруга, которому теперь дозволено всё.       Чем голоднее существо, тем оно злее. Истина стара, как мир, в первобытном механизме заточенная.       Феликс даже не старается держать лицо. В этих стенах дышится отнюдь не просто, и дело даже не в большом количестве людей, дело в другом. В воздухе витает флер высокого искусства, который ему чудится, как чересчур, видится мрачным и унылым. Доподлинно здесь царит особенная магия, но не исцеляющая, а в противовес, предрасполагающая к опасению. Отсюда бы бежать, но никак не стремиться попасть.       Театры Феликсу никогда не нравились. Нет в них чего-то воспламеняющего и затрагивающего струны души. Хотя наличие у него таковой весьма спорный вопрос. Перекатывающий неприязнь, подобию сласти с горчинкой внутри, на губах и рассматривающий фотографии с грандиозных выступлений, он вдруг приходит к мысли, что театр без зазрения совести поставил бы на одну ступень с цирком. Нахально, но этой мысли Феликс довольно улыбается. Учитывая, что в собственной жизни он — вынужденный актер, к такому роду искусства относится настороженно, а если быть точным, к людям, умеющим менять маски и зачастую живущим не своей жизнью. Лицедеям, как и он сам, кто на дух не переносит лжецов и притворщиков.       Парадокс.       Детально всматриваясь в труды художников, приложивших немалые усилия, он не скрывает своего восхищения, признавая ювелирное мастерство и многогранную красоту. Художники — не актеры. Холщовые картины, величественные статуи, расписанные темперой и украшенные мозаикой стены — все, к чему прикоснулись руки человеческие, — все прекрасно. А вот многоликие — нет.       — Милый, мне необходимо найти важного человека. Пока осмотрись здесь, — склонившись над его ухом, ласково шепчет подошедший Чанбин.       — Ну вот. Оставляешь меня одного, — цокает закатывающий утомленные глаза Феликс, в показательном возмущении вздыхает и невзначай замечает, как в фойе стремительно сокращается расстояние между людьми.       — Это ненадолго, правда, — умоляюще взирает на него Бин, грустно улыбается и, не разрывая зрительного контакта, целует мягкую кожу тыльной стороны ладони. — Я скоро.       — С твоей-то болтливой натурой? Это навряд ли, — давит бесцветную ухмылку Феликс и в упор глядит на медленно отстраняющегося супруга. Тот обиженно щурится, а следом отворачивается, демонстративно уходя без оглядки.       — Ну и пусть. Я же правду сказал, — пожимает плечами он, отчасти удивляясь себе. Не действует ли это место так?       Выбирает Феликс стратегию уединения. Меньше взаимодействий с другими — лучше вечер. Оценив обстановку, в которой ждущие спектакля гости густо разбрелись по всему фойе, изучая представленные фотографии, расписанные картины и античные статуи, он решает затаиться в углу. Для него такое весьма необычно: он привык быть в центре внимания, привык получать восхищенные взгляды и разделять лишь интересующие его беседы, но отчего-то не сегодня. Предчувствие плохое.       Возле залитых светом фотографий и статуй довольно-таки большая вероятность найти непрошеного собеседника, поэтому Феликс выбирает место, нисколько не интересующее театралов. Остановившись возле композиции двух масок, отображающих две главные человеческие эмоции, выполненных, по всей видимости, из мрамора и чрезмерно отталкивающих своей противоречивостью, он хмурит брови и придвигается ближе.       — Без подписи? — язвительно хмыкает, убедившись в отсутствии этикетажа под мраморной скульптурой.       — Мельпомена и Талия, — накрывает теплой волной раздавшийся позади голос, как топленое молоко. Феликс в испуге вздрагивает, но не оборачивается, искренне надеясь, что это вовсе не ему было адресовано. Однако, кто-то продолжает: — Символы сценического искусства, — с мягким придыханием уточняет. — Мельпомена — муза трагедии. Муза этих стен, прозванных ее храмом. Ныне театр, — Феликс, уставившись на первую маску с гримасой страдания, жадно слушает рассказчика, наслаждаясь глубоким тембром голоса. Пошевелиться боится. К спине словно нож приставлен, и это невзирая на доброжелательность в голосе. Стойко его не покидает предчувствие, что, если он обернется, то навсегда пропадет. — Талия — покровительница комедии.       — Зачем вы мне все это рассказываете? — нехотя рассматривая вторую маску, спрашивает и поражается самому себе: неужели сейчас это действительно его голос, такой взволнованный и звучный?       — Внимаю вашей просьбе и жажду вашего просвещения, — различается несколько насмешливо, но Феликс не уверен. Сейчас он не может быть уверен даже в том, что все это ему попросту не кажется. — Стали бы вы задаваться таким вопросом, если бы знали это без подписи?       Феликс ничего не отвечает, лишь тяжело проглатывает ком, вставший поперек горла. До него с легким удивлением наконец-таки доходит, что, озадаченный куском мрамора, он обозначил свою претензию вслух.       Резко обернувшись, возле себя никого не обнаруживает, как будто и не было голоса за спиной. Не успевает искомо оглянуться по сторонам, как к нему подходит Чанбин:       — Не потерялся? — примирительно интересуется муж, обнимая за талию и разворачивая в сторону входа в амфитеатр.       Феликс вновь ничего не отвечает. Утянутый смутным думами, искренне и неотступно сожалеет, что не обернулся вовремя, не узрел, кому принадлежит надменность и этот, аккурат тягучая патока сладострастия, голос. Обманчивый, словно сталь и солнце в одной колеснице.       И чего он только испугался?       Учиняющего пожар в груди ответа ждать долго не приходится.       — Со Чанбин, — за спиной раздается до прошибающей встрепенувшуюся плоть паники знакомый голос, глубокий и самоуверенный, по-другому Феликс бы его не назвал.       Вздрогнув, точно от касания не по чему-то, а по его спине, он поспешно оборачивается, будто это его позвали, никак не мужа, мгновенно замирая, пришибленный поразившей молнией. Высокий и одет с иголочки, — первое, что приходит на ум. Длинные белые волосы в укладке зачесаны назад. Феликс долгие несколько секунд рассматривает выбравшуюся на лоб непослушную прядь, и стоило лишь немного опустить взгляд, как тут же обрезается о холод черных глаз.       В эту секунду, длившуюся чертову вечность, нутро в спираль ухищренно выворачивающую, он чуть воздухом не давится, утопая в бескрайности чужой, разлившей обсидиановые краски ночи, обманчиво спокойной, как и сам обладатель. Неспособный оказать сопротивление, Феликс погибает, аккурат на нем отпечаток смерти поставили, и не замечает, как на полных губах заиграла плотоядная улыбка.       Ему все кажется, что одно только движение этого мужчины способно вызвать смертельную бурю, которая беспрепятственно положит здесь всех. Это лишь пока пугающее затишье.       — Джакомо, я не ожидал в-вас увидеть, — Чанбин кажется немного потерянным, и это, пусть и кратковременное смятение, отражается липкой дрожью по телу Феликса. — Так вы тоже в столице.       — Приятная неожиданность, верно? — снисходительно посмеивается тот, источая ауру мрачности и погружая слушателей под толщу темной ледяной воды. Феликс аж поперхнулся, как этой самой воды наглотался.       — У вас, должно быть, очень важные дела в столице? — Со говорит с расстановкой, будто запинается, а Феликс после каждого, неуверенно произнесенного им слова все паче под воду уходит, рискуя остаться без шанса на возврат.       — Мусор хочу прибрать, — беспардонно выдает Джакомо, не меняясь в лице, будто делится чем-то будничным. Наиобычнейшим. Смотрит так, как сам дьявол бы не посмотрел.       Губы Чанбина сжимаются в тонкую линию, не упускающий из виду любую деталь, Феликс переводит на него обеспокоенный взгляд, чутко ощущает, как напрягаются мышцы под рукавом пиджака. Всякое случалось за время их совместной жизни, но чтобы видеть своего супруга таким встревоженным — еще не доводилось. Здесь даже не просто тревога, здесь что-то большее. Бесконтрольное и ужасное.       Феликса от такого начинает знобить, на физическом уровне он ощущает страх мужа.       — Хорошо ли вы проводите время? — невозмутимо пытается поддержать беседу Чанбин, из кожи вон лезет, чтобы растворить напряжение, повисшее глыбой в воздухе.       — Теперь да, — размеренно отвечает ему тот, опуская лукавый взгляд на пребывающее где-то в прострации белокурое создание. — Что это за чудо? — от слов, произнесенных притворно сладко, кожа Феликса моментально возгорается, этот голос обращен к нему, а он даже не заметил, как человек по имени Джакомо подобрался непозволительно близко, пересек допустимую черту, наплевав на все, даже на то, что он жмется к супругу, мертвенной хваткой держась за его руку.       — Феликс, — говорит тихо, едва ли не пищит, но как ему кажется: с холодной невозмутимостью и самую малость презрительно. Напрасно. С этим местом явно что-то не так. Играть у него не получается.       — Фе-ли-кс, стало быть, — растягивает на полных губах, словно расценивает имя на звучание. Чанбин сжимает руку в кулак, а Джакомо умиротворенно скользит задумчивым взглядом по потолку, после чего, качнув утвердительно головой, тихонько присвистывает. — Мне подходит.       Феликсу потребовалась вся его сила и сосредоточенность, чтобы сдержать внутренний порыв и не втащить претенциозному наглецу. Проследив траекторию чужого взгляда, он косится наверх, готовый поклясться, что на потолке теперь сажа останется. Запахло горелым. Игнорируя стоически растущее возмущение, хотел было холодно возразить, уже распахнув губы, но головокружительный аромат мужского парфюма ударяет в лицо. Вынуждает качнуться и попятиться назад, отпустив руку мужа из не такой уж и цепкой, как казалось бы, хватки. Все, что ему остается, — испуганно смотреть, неожидавшему, что тот подберется еще ближе. Нутро пробирает разрядом тока, а Джакомо лишь выразительно ухмыляется, очевидно наслаждаясь тем, что жертва в западне.       — Хёнджин, — звенит где-то на задворках вусмерть опьяненного разума, и пульс хлестко ударяет по вискам. Ранее незнакомое чувство, жаром распространяющееся по внутренним органам, — точно огненная стрела, в стволе которой действенный опасный яд, пронзает тело, запуская обратный отсчет.       — П-простите? — теряется Феликс, утрачивая всю прочность под ногами, а пекло уже вовсю разъедает изнутри, полыхающим огнем набрасывается от груди к животу, заставляя поневоле встрепенуться. Эфирное создание, штрихами тончайшими, с особой любовью сотворенное, холодной красотой и притяжательным обаянием награжденное, всегда он сопровождался пытливыми взглядами, но чтобы смотреть так, настолько изглодавши, для него что-то из ряда вон выходящее, грани разбивающее, просто невозможное. Пронзает насквозь, препарирует, подноготную изобличает, знает то, что сам Феликс не знает.       — Мое имя, — заключает более чем непринужденно, насмешливо выгибая бровь. — Хёнджин, — повторяет еще раз, так, словно говорит, что лучше бы запомнить это имя.       Мнение, что в каждом человеке сидит зверь или бес, начинает обретать всеобъемлющий смысл. Просто зверь этого человека не сидит на цепи, он четко и ясно дает о себе знать, привыкший получать, что пожелает, и забирать без остатка. Но при всем этом смотрящий так, будто вечность не ел или ел не настолько вкусное, как Феликс.       От последней мысли дыхание ко всем чертям сбивается. Проклятое наваждение от одного лишь вида этого мужчины, не в самое подходящее время, в не самом подходящем месте. Феликс сталкивается с непроницаемыми черными глазами, вспыхивает и плавится. Так каждый раз, стоит лишь посмотреть, как обжечься.       Себе более он не принадлежит. Каждую секунду пускает пеплом по ветру, с каждой отпущенной все безрассудней начинает терять контроль над собственной реакцией, как бы не хотел себе признавать, возмущенный развернувшейся внутренней борьбой, что все не так. Внимает и сдается, с покорностью примиряясь, когда остается беспомощно выдыхать воздух ртом, угодив в самое пекло, чаяние возлагать, что хоть как-то это поможет привести себя в чувства, в то время как стоять на месте, не в силах разорвать зрительный контакт, бесконечно долго пытаясь ухватить мужа под локоть, становится чем-то чересчур непосильным.       Но он себе обещал держаться достойно. Не подводить Чанбина своей одержимой тягой к нетерпению и вспыльчивости.       Не будь Бин его мужем, то что бы тогда? Позволяет себе ненадолго задуматься Феликс. Устроил бы он разнос такому претенциозному мерзавцу, как… Хёнджин?       Растирая пальцем напрягшуюся переносицу, спеша утаить тени озлобленности, Чанбин опускает голову, прослеживает за тем, как супруг однократно, но нервозно переступает с ноги на ногу, находясь от сверкающих ботинок Джакомо на критически близком расстоянии. Нисколько не удивлен поведением не какого-нибудь мелкого торговца смертью, а самого кровавого наркобарона, которому дозволено все. Наблюдает исподлобья и крошится на мелкие осколки ревности, сам не заметивший, как был оттеснен в сторону.       Потребность показать свое обладание берет верх неудержимо, Бин осторожно приближается к мужу, деликатно обходя Джакомо, опасаясь, будто ему откусят руку по локоть. А вдруг?       — Любовь моя, — объявляет громко и четко, при всей показательной смелости обнимает аккуратно, вероятно пытается оградить от страха, парализовавшего, как Чанбин думает, его супруга. Вот только сам в страхе пребывающий, поздно опомнился.       Не лыком шитый Феликс вдруг двусмысленно улыбается, внутренне смеясь над своей мальчишеской растерянностью перед таким роскошным мужчиной, как Джакомо, источающим демонически сексуальную ауру, должно быть, по закону подлости, самым настоящим ублюдком и помешанным на подчинении садистом являющийся. Решаясь больше не участвовать в искрометной перестрелке с тем, кто невыносимо мучителен для ярой жажды к утолению плотского голода, он переключает внимание на декоративный орнамент стен. Старается погрузиться в осмотр золоченой лепнины и изучить историческую картину, подсвечиваемую блеклыми лампами, которые стали по каким-то причинам значительно темнее и теперь настойчиво заставляют оглянуться по сторонам. Заметить, что людей, ранее с небывалым интересом рассматривающих не свойственные для театра экспонаты, в фойе более нет.       Игра не закончена. Сердце омерзительно скакнуло в груди, а сам он вдруг вновь напрягается, буквально кожей претерпевает пылкое прикосновение испытывающего взгляда. Феликс встряхивает плечами, пока что ни на есть разъедающей кислотой шипит желание броситься навстречу объявленому вызову, вступить в холодную войну и обнажить лик. Показать наконец, что отнюдь не милый ангел, каким выглядит, показать, что внутри полыхают океаны огня, о который может обжечься даже такой, как этот Джакомо.       За личиной святости затаился демон.       Шальная затея вспыхивает и гаснет до самых тех пор, пока место, куда смотрит объект его сжирающих заживо мыслей, не начинает жутко зудеть. Феликс незамедлительно спешит прикоснуться к месту ожога, не замечая как царапает себе шею, бездумно переходя на ключицу. Провожающий каждое его движение Хёнджин усмехается азартно, растягивая полные губы в оскале, обнажая белоснежные зубы. Его это никак не украшает, но придает жуткую уверенность, об которую Феликс, стоило дать слабину и вновь наградить соперника своим вниманием, тут же спотыкается и летит в пропасть. Бесконтрольно впивается в чудовищную ухмылку, напарываясь на острый клык и отчего-то думая, что если сейчас пискнуть в протесте, то прольется его кровь. Этим мужчиной.       Не к добру.       «Бежать», — набатом бьет внутренняя тревога, возвещая о неминуемой катастрофе.       — Все в порядке? — заботливо интересуется учтивый Чанбин, вырывая из тревожного ступора и притягивая к себе ближе. — Милый, ты побледнел.       Джакомо едва заметно щурит тьмущие глаза, бросив краткий взгляд на по-хозяйски покоящуюся руку Бина на талии.       — Все в порядке, — отвечает судорожно кивающий Феликс, который на самом-то деле хочет запротестовать, но нельзя, да и язык не повернется возразить здесь, при людях, что грозовой тенью появились за спиной Хёнджина. Запрещает напрочь себе погружаться в безумие, отчаянно стараясь выровнять сбившееся дыхание.       Все не в порядке.       — Глядя на такое дивное создание, у меня поднимается настроение, — Джакомо откровенно исследует плавный, к его замечанию и, должно быть, по меркам всех существующих стандартов, изящный профиль отвернувшего от него Феликса, неосознанно надувшего щеки. — Даже не хочется напоминать о долге, — продолжает, теперь нагло любуясь его очерченными пухлыми губами, — но время идет, а мое терпение не бесконечное. Ты осознаешь последствия?       — Да, — Чанбин нервно вздыхает, виновато опуская глаза.       — Вот и отлично, — голос наркобарона звучит благосклонно, но стоит повернуть голову на Чанбина, как тут же меняется до неузнаваемости. — Раз уж тут такое дело, что я в столице вот уже целых… — Джакомо лениво кидает апатичный взгляд на наручные часы, — пятьдесят пять минут, и пока не горю желанием оторвать кому-то голову, а внутренности скормить цепным псам, то даю тебе целые сутки, — вдруг улыбается кровожадно, не губами, а сумасшедшими глазами, что психопату без шанса на исцеление принадлежат. Дребезжащие заряды пускает по свежеванным, им же самим, нервам всех слушателей.       Подбрось огоньку, точно все взлетит к чертям.       — И поблагодари за такой добрый жест Феликса, — поворачивает голову на причину своего милосердия, и обладатель имени, как пронзенный, тут же вздрагивает, чрезмерно тягостно ему от того, как Джакомо произносит его имя: чуть ли не по слогам, нарочито сладостно, но не менее тлетворно. Крышу на раз сносит от неизвестности, которую скрывает за собой потусторонней очаровательностью прельщающий он. — Не слышу, Чанбин-и, — притворно ласково растягивает расплывшийся в умилении Хёнджин, а Бин весь по швам трещит, напрягая мускулистые руки, держа паузу, по вине которой враз помрачневший наркобарон возвращает к нему свое пристальное внимание. Когда на него смотрит Джакомо, мазутного цвета глаза уже не полыхают оживленными кострищами, как это было с супругом, их застилает прочный лед, что беспрепятственно в сердце проникает. Сердце Феликса, которому совершенно не по себе от сказанного.       — Благодарю, — слушается покорливо Чанбин, отвечая тихо и не поднимая глаз на мужа. Стыдно.       — Буду с нетерпением ждать следующей нашей встречи, Феликс, — говоря сдержанно и одновременно игриво, Хёнджин точно упивается его именем, щурит глаза в едва уловимой улыбке и, вольготно развернувшись, уходит в сопровождении двух рослых мужчин.       — Что за долг? — проводив обесточенным взглядом спину уходящего до самого конца, пока тот не исчез из поля зрения, наконец тихо спрашивает Феликс. Настолько тихо, словно у стен в опустевшем фойе тоже есть уши. Больше не в силах терпеть охватившую тревожность, мешанина бредовых сомнений и будоражащих до тряски чувств переполняет его: — Ответь мне немедленно!       — Тебе не нужно этого знать, и это не обсуждается.       — Кто он? — стискивающий зубы Феликс настойчив.       — Пойдем. Представление скоро начнется. — Чанбин оказывается настойчивее.       «Не к ночи будь помянут. Так говорят о дьяволе», — с этой мыслью окунувшийся в мрак забвения Феликс по наитию ступает за супругом, понимая уже наверняка — Джакомо он никогда не забудет.