Люди страшнее чудовищ

Просыпаться с адской головной болью и металлическим привкусом на языке успело стать некой нормой всего за пару дней. Даже не просыпаться, а скорее приходить в себя после очередного слишком сильного удара, за которым следовали боль, головокружение и темнота. Он не думал, что выберется и после первой ночи пыток, а сейчас просто был уверен, что в этот раз погибнет, так и не успев рассказать обо всем Геральту. Возможно, ведьмак узнает о судьбе своего старого знакомого через несколько лет, а может и не узнает вовсе. Бард был бы рад, если бы его друг не узнал о том, что происходило за металлическими прутьями решётки, отделяющей его от столь желанной свободы. Правый глаз не открывался вовсе, а левый видел совсем мутно. Губы все в коротких порезах от ножика одного из тюремщиков, в отметинах от зубов и корочках от трещин. Отпечатки зубов и отвратительно алеющие засосы повсюду. Руки еле шевелятся, а затёкшие и, вероятно, сломанные пальцы, кажется, больше никогда не переберут такую любимую "Чеканную монету" на лютне. Да и лютни уже нет, её первым делом разломали в щепки. Струны, как оказалось, могут служить крепкой верёвкой, о чем напоминают ноющие следы запёкшейся крови на запястьях. Нос, кажется, был сломан. Но это не идёт ни в какое сравнение со сломанными рёбрами. Барду было больно даже дышать, уже не говоря о криках, которые тот издавал, когда пьяные тюремщики снова и снова заходили к нему. Он дрался. Рвался на свободу всеми силами: не хотел так подвести себя, своё искусство и своё достоинство. Но когда ты всего лишь менестрель, а вокруг тебя четверо здоровых бугаев... Шансов у Лютика не было. Он плакал, он кричал, срывая голос. И ему даже не стыдно признать — кричал имя Геральта. Первые сутки, которые тянулись вечность, бард молился и верил, что ведьмак снова окажется рядом в трудную минуту. Но тот не появился ни ночью, ни на вторые сутки, ни на третьи. Всё тело ныло так, что он уже не понимал, что конкретно болит. Синяки, ссадины, кровящие раны или сломанные кости? Вероятнее всего, всё и сразу. Он хотел умереть. Был уверен — ещё одна колкость в адрес кого-то из мужчин, окружавших его, и какой-то из нескончаемых ударов станет последним. Но нет. Убивать барда не собирались, даже кормили, если эти помои можно назвать едой. Давали относительно чистую воду. И вновь, наигравшись, оставляли на несколько часов, пока ночной тюремщик не впускал в камеру сброд, готовый заплатить за его теперь не такое милое личико и гладкую задницу. После первого дня избиений, его дичайшей истерики и криков помощи, четверых человек, которые прошли через девственного менестреля, и сломанной пары рёбер, он понял, что его собираются куда-то везти. Не заботясь о его состоянии, парня швырнули в повозку, на что тот болезненно усмехнулся, обнажая кровавые зубы (можно было подумать, что он перегрыз горло местному охраннику, но это были лишь последствия ударов), и громко настолько, насколько мог, затянул "Чеканную монету" в последний раз. Получив удар по лицу, он взвыл, услышав, кажется, звук очередного перелома. Похоже, что это был нос. И сейчас, валяясь обнажённым на холодном полу со связанными за спиной руками, он вспоминал золотые глаза, которые смотрели на него с такой злобой в их последнюю встречу, что Лютик едва ли не смог убедить себя, что заслужил все, что происходит. Успокаивать себя сил не осталось, так что менестрель просто пялился в потолок, желая скорейшей кончины. Заслышав, как скрипит входная дверь, он зажмурил глаза, ожидая очередного удара или крепкой хватки за волосы, притягивающей к себе. Однако ощутил лишь горячую руку на щеке, от которой дёрнулся, ударившись головой о стенку. — Блять, нет, — мужчина тихо выругался, разрезая верёвку, которой был связан пленник. Поднять глаза на Лютика было просто невозможно — всё было настолько обезображено, что хуже едва ли могло быть. *** Прогнав "несносного барда", Геральт пожалел об этом в ближайшие часы. Наверное, ему следовало сразу извиниться, а не смотреть на то, как оскорблённый друг тихо уходит вдаль. Общество такой светлой души, как менестрель, который вечно трещал ни о чем, заставляя забыть обо всём, было для ведьмака спасением от собственных дум. Мелодичный голос его барда (стоп, его барда?) отвлекал от навязчивых мыслей, которые роились в голове Белого Волка одна за другой. Он привык делать вид, что не слушал слов попутчика, но это было не так. Он помнил каждую его песню, каждое слово, каждое пожелания и каждый едкий сарказм. — Я... Я от других узнаю, чем все закончилось, — голос Лютика дрожал, словно ещё слово, и тот сорвётся, расплачется, но он смог сдержаться и еле слышно выдавил, — бывай, Геральт. Именно в этот момент ему стоило ринуться к другу и сжать того в объятиях, извиняясь ему в ухо. Именно в этот момент ему нужно было дернуть удаляющегося парня за руку и притянуть к себе, заключая в плен своих рук. Но он злился. Злился и отошёл слишком поздно. Пошел на поиски Лютика так медленно, как только мог, размышляя о том, что могло в этот раз случиться с бардом, что он не нашёл его в ближайшей таверне. Наверное, он забрёл к очередной девице, чтобы снять стресс, которого с Мясником из Блавикена было предостаточно. Геральт не винил его, просто не мог. Они друг другу ничем не обязаны, но седовласый ведьмак всегда придёт на помощь своему менестрелю, вытащит из любой неприятности, в которые тот вечно влезает. Всегда окажется рядом. Не может не оказаться. Когда бард не появился в таверне на вторые сутки, мужчина снова выяснил для себя, что не является бесчувственным. Дикое волнение сковывало движения, и он отправился на поиски по соседним кабакам и борделям. Узнав, что ни одна из местных шлюх его не видела, как и никто из завсегдатых пьяниц в тавернах, Белоголовый не находил себе места. Просиживая вечером штаны в постоялом дворе, где он остановился, ведьмак попросил налить еще эля. — Я слышала, вы ищите барда, который всегда ходил с вами, — начала было девушка, но глядя в озлобленные глаза, замолчала, чувствуя себя неловко. — Продолжай, — размеренно произнес Геральт, сжимая кулаки. Если дочь трактирщика что-то знает и скрывает, он убьёт ее на месте. Почувствовался тонкий и еле слышный запах страха. — Да, да, — она опустила руки в передник и стала накручивать его на пальцы, — кажется, я могу знать, где он, — девушка едва не взвизгнула, когда массивные ведьмачьи руки опустились на дубовую столешницу, — М... мой брат... Он недавно перевозил заключённых в Вызиму. — Она снова прервалась, пытаясь перевести дух. — Я была знакома с Лютиком, если вы понимаете... И я определённо слышала его голос... Он, кажется, пел. Пытался петь, — наконец, дочь трактирщика спокойно выдохнула и выпрямилась, — большего знать не могу. Геральт коротко кивнул в благодарность и, кинув на стол серебряник, молча поднялся и направился за своими вещами. — Тюрьма? Серьёзно, Плотва, тюрьма? — ведьмак гордо восседал на лошади, которая шла размеренным шагом. До Вызимы было всего несколько часов пути, и потому он не торопился. — Наверняка ему будет даже полезно. Стоит извиниться перед ним, когда вытащу. Чего он мог учудить, чтобы загреметь в темницы? — мужчина похлопал лошадь по шее, и та благодарно фыркнула. — Если про него никто не слыхал, вряд ли что-то серьёзное, — кажется, Геральт скорее успокаивал себя, чем делился мыслями с молчаливой подругой. Когда Лютик шёл рядом было как-то спокойнее. Он что-то болтал, пытаясь увлечь беловолосого в разговор, бренчал новые мелодии на лютне, спрашивая мнение ведьмака, и, только получая одобрительное "хмм", кивал в ответ, начиная сразу же придумывать текст к новой балладе о Белом Волке. Спать ночами тоже было привычнее, когда под боком посапывал мерзлявый парниша, вечно прибиваясь к Геральту, как к единственному источнику тепла неподалеку. В первый раз проснувшись в объятиях барда, мужчина удивился, но виду не подал. Ну, замёрз, с кем не бывает. Но когда под вечер Лютик вновь залез к нему в спальник и уткнулся холодным носом в чужую спину, он не удержался. — Ты же в курсе, что я не сплю? — пробурчал себе под нос ведьмак, кладя свою руку поверх обхватившей его руки барда. — Иначе бы я сюда не полез, — прошептал Юлиан, переплетая пальцы Геральта со своими. Вот в голове всплывают синие глаза, глядящие на беловолосого из-под длинных ресниц, каких он у девок не видал. Вот бард поёт в сотый раз "Чеканную монету" в таверне, ловя глазами взгляд попутчика и улыбаясь в ответ. Вот парень неловко касается его шрамов, пока оттирает кишки очередной твари. Наверное, то, что испытывал Геральт к своему другу, можно было назвать влюблённостью и дикой привязанностью. Ни перед кем, кроме этого надоедливого менестреля, он не был по-настоящему обнажен душой и телом. Да и никто бы не принял его таким. А Лютик принимал. Принимал и гордился этим. Воспоминания о юноше грели душу всю дорогу до Вызимы, пока волнение в душе разрасталось, а тугой ком, кажется, страха в животе становился все тяжелее. Извиняться ведьмак не умел, как и красиво говорить, потому он решил, что импровизация при виде Юлиана возьмёт своё. Они просто не могут не примириться. Чувство тошноты подходит к горлу, когда он думает о том, что его бард уже находится в одном из борделей, а не в темнице. Но он не винит Лютика и не станет. Парниша ни о чем не подозревает, он наверняка дико зол и обижен. Ночь он проводит в таверне, запивая свою пустоту элем. Надо же дать и себе, и ему отдохнуть.

***

Барда нет ни в одном борделе. Ни в одном. Почему он не проверил их еще вчера? Почему, блять, он этого не сделал? С первыми лучами солнца Геральт отправляется к тюрьме Вызимы — надо выручать непутёвого. Как можно незаметнее и тише он снимает решётку с одного из окон и проскальзывает в цокольные помещения. Ценой двух посаженных спинами друг к другу у одной из стен охранников без сознания, ведьмак наконец находит ту камеру, где находится менестрель. Мужчины даже не сопротивлялись, знали кто это и за кем явился. Им просто повезло, что в их беспросветно дремучие головы одновременно пришла мысль умолчать о состоянии Лютика. Услышав смех и громкую болтовню, он затаился, пытаясь сосчитать количество людей, стоящих около злополучной камеры. – Вот гадёныш, все еще не пришёл в себя, – пробормотал один из охранников, – мне кажется, он подохнет, если мы не вызовем целителя. Ведьмак замер. Речь об его барде? Быть того не может, мало ли заключённых в вызимской тюряге. – Целителя? Совсем страх потерял? Он на него одним глазом глянет и поймёт, что сам бы малец так не упал. Сокамерников у него нет, да и не возьмёт такое на себя никто — позорно ж признаться. Подохнет и чёрт с ним, так этой давалке и надо, нечего чужих девок портить, да про драных ведьмаков заливать, – второй голос звучал куда более уверенно. Блять, хоть бы речь шла не о Лютике. Руки задрожали, когда в нос ясно ударил металлический запах крови. Нет, нет, это не его аромат. Такого не может быть, просто не может. Он так безбожно врал себе, что не чувствовал смрада спермы, испражнений и возбуждения, ведь если бы признал это, все уже были бы мертвы. Мужчина замотал головой, прижимая ладонь в перчатке к лицу, затыкая нос и рот. Пахло кожей, но это никак не перебивало всю вонь вокруг. – Да нет, в себе он, уже минут десять тупо в потолок пялится, – третий, самый звонкий из всех голосов, перебил второго тюремщика, – эй, сучонок, готов к следующему заходу? Ты уже час почти отдыхаешь, пора за работу. Знал бы ты, как у меня стоит на твое разъёбанное лицо, мелкая ты блядь, – мужчина двинулся в сторону запертой ими же решётки и почти успел вставить ключ в замочную скважину, когда заметил быстрое движение из-за угла. Только в тот момент, когда булькающее кровью в горле тело упало на колени, очнулись остальные охранники. Один сразу потянулся к кинжалу, висящему на поясе. Но что такое человек с кинжалом против вооруженного ведьмака? Пустышка. Пока второй мужчина бросился на незваного гостя, третий начал истошно орать — звать на помощь. Ещё не хватало, чтобы сюда вся тюрьма сбежалась, смотреть на шедевры боевого искусства. На шум и крики мигом слетелись ещё несколько человек. От каждого воняло страхом и сраным Лютиком. Каждый приложил к этому руку. И каждый за это поплатится. Когда меч Геральта пробил грудь последнего вбежавшего человека, он ринулся к другу, валяющемуся в углу камеры абсолютно обнажённым, если не считать верёвки на запястьях. Дверь премерзко заскрипела, заставляя барда инстинктивно сжаться калачиком, притягивая ноги к груди, от чего тот издал жалобный стон боли. Это был не Лютик. Это просто не мог быть он. Вся кожа покрыта слоем присохшей крови, а волосы слиплись от… Грязи, смешанной с чем только можно. Кажется, на нежной коже не осталось ни одного участка, где бы не виднелись раны, синяки и ссадины. Он узнает эту спину из тысячи тысяч: веснушки на плечах, большая родинка на правой лопатке, выпирающие позвонки. И это не она. По всей поверхности были следы от зубов и ногтей, сбоку на бедре виднелся обожжённый участок, который был явно воспалён. Лица не было видно, и это было хорошо. Ведьмак был не готов к этому. Одним прыжком он добрался до Лютика и, не сдержавшись, приложил руку к свежей ране на щеке. Парнишка зашипел от боли, дёргаясь в попытке уйти от прикосновения и ударяясь головой о стену. Кажется, теперь он был без сознания. Оно и к лучшему, транспортировка обещала быть дико болезненной. – Блять, нет, – беловолосый наклонился и разрезал верёвку. Смотреть на это было просто невозможно. Это он виноват, Геральт во всем виноват. Зачем он сорвался на единственного близкого человека? Зачем позволил одному куда-то идти? Зачем прогнал? Он ответит за все это, когда поставит друга на ноги. Обязательно поставит. Он сломал его. Ёбаный монстр, который ломает всё и всех на своём пути. Крепко сжав зубы, превозмогая боль от ранения в ноге, Белый Волк склонился ближе к Лютику, кутая его в свой плащ. Хорошо, что он сейчас не здесь. Ведьмак почти ласково прижимает менестреля к кожаной куртке, осторожно поднимаясь с ним на руках. Поддерживая голову парня, чтобы та не болталась, он выходит из злополучной камеры, тут же натыкаясь на тех самых двух охранников, которых он оставил в живых. Мужчины оглядываются вокруг себя, осматривая результат небольшой бойни, и, замечая беловолосого, почти отскакивают от тел. Лицо Геральта в мгновение меняется, его искажает гримаса отвращения. Прочерчивая знак Аард в воздухе одними пальцами руки, которой он держит барда под ноги, ведьмак едва заметно делает шаг назад, глядя на то, как оба отлетают к стене, нехило приложившись головами. Ему сейчас не до них.

***

Лютик приходит в себя и не может открыть глаза, тело не слушается, руки дрожат, а сердце колотится так, будто сейчас выпрыгнет из рёбер и покинет его навсегда. Он не чувствует ноги, не чувствует пальцы, не чувствует... Боли? Да, кажется боль ушла. Может он уже мёртв, потому сейчас так хорошо? Было бы хорошо. Он бы перегрыз себе вены, разбил бы голову камнем, выпрыгнул бы из окна, будь такая возможность, лишь бы не переживать то, что с ним случилось. Гул крови в ушах заглушал все звуки, но от отчетливо услышал запах горящего дерева и травы. Костёр? В камере? Идиоты. Внезапно тишина спала, словно уши были заложены. — Тише, Лютик, тише, — до боли знакомый голос зазвучал в голове, — скоро станет легче. Он точно мёртв. Ну, или прямо сейчас где-то рядом с ним сидит ведьмак, о котором он думал каждую минуту, к которому сбегал от боли и унижений, глаза которого всегда были рядом. Бред. Барда трясло. Геральт предполагал такую реакцию на эликсиры и просто был рядом, стараясь контролировать процесс. Он просто человек, организм реагирует иначе, чем ведьмачий, но это поможет. Обязательно поможет. Рядом валяются пустые склянки из-под зелий, которыми тот пичкал бедного менестреля. Температура тела была предельной, но трясло его будто от дикого холода. Зато раны затягивались, словно на глазах, оставляя отвратительные рубцы почти везде, где были, которые тщательно лечились мазями, которые Геральт втирал ежедневно по несколько раз. Лютик очнулся на третий день после того, как они покинули Вызиму. Очнулся — сильно сказано. Впервые оказался в сознании. От эликсиров клонило в сон, так что тот не просыпался вовсе. Ведьмак заботился о нем, как мог. Протирал от испарины, мыл, вливал в него все те травяные настои, которые когда-то припасал для себя и серьёзных боёв. Накрывал своим плащом, уступил свой спальник, бормотал что-то нежное и бессвязное на ухо, надеясь, что друг не слышит его. У менестреля не хватило сил даже открыть глаза. Как только Геральт заметил, что Лютик стал размереннее дышать, то лег рядом, подложив руку под голову и шепча что-то про то, что скоро станет лучше, и всё пройдёт. Спустя пару минут бард вновь покинул реальность, окунувшись в свои сновидения, чему Белый Волк был рад. Так действительно проще. Ночью пятого дня он вновь пришёл в себя. Парень резко сел, открывая глаза, и еле сдержал крик страха. Где он? Что произошло? Оглядываясь вокруг, он заметил сопящего рядом на траве Геральта, нормально не спавшего несколько дней. Глаза сами округлились, а брови вскочили вверх. Он действительно был здесь. Встрепенувшись, Лютик принялся осматривать себя. Он был практически без одежды, разве что в нижнем белье и сером ведьмачьем плаще, который всегда казался ему несуразным. Шрамов от струн на запястьях как не бывало, боль тоже больше не чувствовалась, разве что дико ныл живот. Пальцы. Он снова чувствовал и мог ими шевелить. Не так ловко как раньше, но он надеялся, что все вернётся на круги своя. Ожог на половину бедра не сошёл, там всё также красовалась отвратительно стянутая и выбеленная кожа, оставляя нежеланное напоминание о том, что всё это действительно происходило. Бард вздрогнул, вспоминая, что ему ещё нужно проверить. Он приподнялся и, заведя руку за спину коснулся задницы. Больше не саднило, разрывов не чувствовалось. — Чёрт, — картина для Лютика становилась всё более ясной. Он вернулся за ним. Нашёл. Вылечил, привёл в норму. Просто дикость. Парень уже представлял, какое дикое чувство вины и отвращения вызвал у ведьмака. Как мерзко было ему прикасаться там, где касались чужие руки, какая катастрофическая вина заставила его это сделать. Ну, теперь он очнулся и Белый Волк вновь свободен. Они же ничем друг другу не обязаны... Геральт вновь вытянул его из дерьма, в которое он залез. Менестрель снова задрожал. Он подтянул колени к груди и завалился обратно на спальник, смотря на напряжённое лицо друга. Слёзы сами покатились из глаз, заставляя трястись в беззвучном отчаянии. Залезая к горячему ведьмаку под бок, он и подумать не мог, что когда-то окажется в такой ситуации. Бесстрашно переплетая их пальцы, Лютик утыкался носом ему меж лопаток, чувствуя, как Геральт сжимает руку в ответ. Наверное, это самое лучшее, что бард когда-либо испытывал. Щеки мгновенно зарделись, а сердце подпрыгнуло, разгоняя по рукам и ногам мурашки. Как часто он представлял себе крепкие мозолистые руки, обнимающие его со спины, также часто обнимал мужчину по ночам самостоятельно, каждый раз боясь, что его оттолкнут. Его не оттолкнули ни разу. Лишь молча переплетались их пальцы, а ведьмак спустя пару минут забывался сном. Спокойствие. Вот, что они приносили друг другу. Геральт резко распахнул золотистые глаза, от чего менестрель дёрнулся и прикрыл свои. — Лютик... — тихо позвал его охотник на чудовищ. Парень замотал головой, закрывая лицо руками. — Святая Мелитэле, Лютик, — ведьмак привстал на локтях, — ты в порядке? Где-то больно? Что беспокоит? — мужчина полез к себе в сумку и вытащил ещё один пузырёк с мутно-зелёной жидкостью. — Я думал, того, что я уже дал, хватит. Должно быть просчитался. Выпей, — он потянул руку к барду, но тот лишь отвернулся. Геральт сел на спальник, укладывая широкую ладонь на плечо парнишки, от чего тот вздрогнул. — Эй, тише... — голос подскочил, выдавая волнение хозяина. — Тебя никто больше не тронет, я обещаю, — он сжал плечо крепче, пытаясь успокоить друга. Он хотел было продолжить, сказать так много всего, извиниться, прижать менестреля к себе, запустить пальцы в густые волосы, огладить щёку, где ещё пару дней назад была открытая рана, но Лютик перебил его. — Я... Я правда старался выбраться, — он всхлипнул, садясь на войлочном спальнике. Щёки парня покраснели, а слёзы маленькими ручейками текли из васильковых глаз, — я дрался, правда... Кричал. Звал тебя, Геральт, — швыркнув, он продолжил, — они только смеялись. Говорили, что тебе нет дела до жалкой... Жалкой давалки вроде меня. Всё это так грязно и мерзко... Прости меня. В сердце кольнуло. Бард что, только что извинился? Больно, дико больно. Ведьмак не ожидал, что Лютик так раскроется практически сразу и давно приготовился к тому, что тот, как только очнётся, пошлёт его к черту и уйдёт. А он... — Я знаю, что слаб, ты говорил, что нужно заниматься... Мне стоило тебя слушать, прости, Геральт, прошу. Я теперь отвратителен тебе, да? Я так не хотел, чтобы ты узнал об этом... Лучше бы помер прямо там от первого же удара, чем... Ты, наверное, чувствуешь себя должным и виноватым... Поэтому вытащил, поэтому выходил. Пожалуйста... Пожалуйста, Геральт, не уходи, я без тебя не смогу, — протараторив всё это, он поднимает раскрасневшиеся глаза и жалобно смотрит, словно ожидая хода ведьмака. Что он сделает теперь? Прогонит, раз тот жив и здоров? Ударит? Просто проигнорирует? Играть в молчанку белоголовый умел. Он, блять, извиняется за то, что с ним сделали? За то, что не смог выбраться? Сбежать из-под стражи? За то, что не смог дать сдачи нескольким людям, каждый из которых сильнее? За слабость? Но Лютик не слабый, совсем нет. Что за бред? В уголках глаз Геральта собираются слёзы. Ему наконец хватает сил поднять взгляд на его барда. Мокрое, блестящее под Луной, лицо выглядело таким беззащитным. Он осторожно подносит массивную ладонь к той самой щеке, наблюдая за реакцией менестреля. Тот не дёргается, не пугается, просто тихо всхлипывает и ждёт. Мужчина прикладывает пальцы к скуле, медленно её поглаживает, пока из правого глаза вниз падает солёная капля прямо на бледную кожу. Протягивая к Лютику вторую руку, ведьмак аккуратно заваливает его на себя, очерчивая исхудавшие рёбра, обнажённые плечи, выпирающий позвоночник. И бард позволяет. Позволяет молча обнять его, уткнуться носом глупому парню в макушку, позволяет горячим рукам обвить места недавних истязаний, даже не сжавшись от прикосновений. Тёмные волосы пахнут рекой, а весь Юлиан стыдом. И Геральт понимает, о чём тот говорил. Спустя пару минут он первым рвёт паузу: — Лютик... — тот в ответ мотает головой, не желая подниматься с ведьмачьей груди, совсем незащищённой, облачённой лишь в чёрного цвета рубаху. От него пахнет травами, другого парниша не ощущает, — Я никуда не уйду, — всё, на что хватает дрожащего голоса Белого Волка. Шёпот в волосы был услышан, запах потихоньку сменяется на спокойствие. То самое спокойствие, которое они друг другу дарят. — Прости меня, Лютик, — произносит Геральт одними губами, поднимая голову барда за подбородок, — это я должен извиняться, — и он срывается.