Люди страшнее чудовищ

***

И он срывается. Геральт закрывает глаза, из которых по горячим щекам текут отблескивающие в свете Луны слёзы. Закрывает глаза и, прижимая своего барда ближе, касается губами его лба, чуть влажного от проступившей испарины. Зарывается пальцами в густые каштановые волосы, вдыхая их запах, а Лютик ластится к ведьмаку, обхватывая его за плечи, словно тот единственное, за что он ещё может держаться в этом грязном мире. — Прости меня, — вновь почти рычит Белый Волк на ухо парню, пытаясь словно растворить того в себе, прижимая крепче. Не думая, что делает, менестрель поднимается к ведьмачьей шее и оставляет на ней нежный, невесомый поцелуй, от которого по коже пробегают мурашки. — Ты не виноват, — ответный шёпот теряется где-то на ключице, щекоча маленький участок тонкой кожи. — Пожалуйста, Лютик, — не унимался Геральт, — я знаю, что это из-за меня. Я так проебался... Черт, я так боялся, что потеряю тебя. Эмоции притуплены, но, кажется, я испытал тот самый дикий страх тогда в темницах, страх за тебя, — мужчина ослабил хватку, гладя друга по волосам, — я думал, ты уйдёшь, как только очнешься. Ты перенёс столько блядской боли, и всё из-за меня. Я не должен был... — ведьмака грубо перебили. Либо сейчас, либо никогда. В мускулистых руках это было сделать не так просто, но бард ловко выворачивается и, в случае неудачи надеясь скинуть это на действие ведьмачьих эликсиров, приливает своими губами к губам Геральта. Это начинается так невинно, словно детская шалость, но вот Белый Волк уже почти рычит, притягивая Лютика за затылок, углубляя их первый поцелуй. — Прошу, блять, останови меня, — хрипя произносит мужчина, на мгновение отрываясь от так давно желанного менестреля, — ещё немного, и я не смогу. — невозможность остановиться пугает больше всего. Если он вновь причинит вред менестрелю... — Никогда, — тихо выстанывает Лютик, находясь в самом безопасном месте на Континенте — в руках Геральта из Ривии, отважного ведьмака, который позволял обнимать себя по ночам, который как и всегда вернулся за ним. И бард никогда не признается ему, что был уверен в своей кончине за той злосчастной решёткой. Был уверен — беловолосый не вернётся. Но он всегда возвращается. В голове резкой вспышкой всплывает мерзкая морда одного из охранников, действие которого Геральт повторил, проводя ногтями по спине друга, и Лютик резко отстраняется, закусывая губу. Он практически отползает из объятий мужчины на другую сторону спальника, словно запуганный мальчишка. Ведьмак же выпускает его из крепких рук, как только чувствует этот горький привкус животного страха на языке. И хоть это было проявлением заботы, Лютику кажется, что мужчина только и ждал повода отстраниться: настолько это было ему отвратительно. Парень мотает головой и накрывает её руками, вцепляясь в волосы. Тянет слишком сильно, клок успевает остаться в его ладони до того, как Геральт успевает среагировать. — Неправильный, дефектный, испорченный, грязный, мерзкий, отвратительный бард! — почти вопит он, пытаясь впиться ногтями в шрам на бедре, но его руки перехватывают, прижимая к себе. — Вечно всё порчу! — не унимается Лютик. — Ты был так прав, Геральт, ты был так прав тогда в горах... — он чуть тише выдыхает и поднимает глаза на беловолосого. — Я так виноват... Так благодарен тебе. А сейчас это... Прости. Ты, наверное, это и так знал, но я должен сказать, — парень переводит дух, — я тебя... Но теперь грубо обрывают его. Ведьмачьи губы едва ощутимо касаются губ барда, заставляя того замолчать, широко распахивая глаза, так и не договорив. — Пожалуйста, Лютик, не говори того, о чём пожалеешь, — мужчина едва заметно улыбается уголками губ, заваливаясь на спальный мешок вместе с прижатым к нему менестрелем. Он обвивает тело барда горячими руками, накидывая сверху тот самый сероватый плащ, и гладит по волосам, успокаивая. — Я тебя люблю, — шёпотом бормочет парень куда-то в массивную грудь, — и я об этом не пожалею, — и это последнее, что слышит ведьмак, прежде чем вновь проваливается в сон. Это была первая ночь, когда Геральт обнимал его сам. Не бард приполз к нему, прижимаясь сзади и боясь лишний раз коснуться его губами. А сам Белый Волк пришёл к нему в "постель", спасая Лютика от себя самого. Ночь не была спокойной. Когда они засыпали, уже начинали петь птицы, а спустя пару часов парень вновь проснулся, в этот раз с выкриком: — Геральт! — круглые от страха глаза рыщут вокруг, пока не натыкаются на ведьмака, который уже тянет руку к его лицу. И Лютик прижимается к этой ладони, ластится как домашний кот, подставляя щёку, обвивает горячую ведьмачью кожу своими руками, сплетая их пальцы. Ложится обратно на плечо друга, укрывая их обоих от зябкого ветра. Геральт прижимает парня ближе, утыкаясь в бардовскую макушку, которая немного щекотит нос. От менестреля пахнет теплом, потом и отступающим страхом. Они оба знают, что тот видел в ночном кошмаре, и Лютик слышит тихий шёпот: — Ты в безопасности, — пальцы одной руки начинают гладить его по спине, — никто тебя не тронет. Я обещаю. И Лютик верит. Хочет верить больше всего на свете. Прижимаясь к чёрной рубашке, снова засыпает, сжимая её в кулак, забываясь в новом беспокойном сне.

***

Ему страшно. Страшно закрывать глаза, потому что во снах он раз за разом видит тех людей, которые заставили его осипнуть от криков, которые втоптали в грязь его достоинство, которые и человеком-то его не считали. Страшно открывать глаза, потому что он боится, что это был не сон, и он проснётся всё в той же запертой комнате, где вокруг него нет ничерта кроме ухмыляющихся его беспомощности рож. Но каждый раз, заставляя себя посмотреть вокруг после пробуждения, он видел ведьмака, крепко прижимающего его к себе. За два месяца их совместных путешествий не было ни разу, чтобы проснувшись бард был один. Но рано или поздно это должно было произойти. Он вернулся гораздо позднее, чем предполагал. Надеялся успеть до пробуждения Лютика, но сначала хозяин таверны, где пара остановилась, долго разбирался с поваром, который не мог приготовить хоть что-то съедобное. Потом на Геральта пролила эль местная половая. Когда он почти донёс новый поднос до их комнатки на втором этаже, то где-то за спиной заслышал: — Ведьмачьё кормите, а нормальных людей не можете? — голос принадлежал явно поддатому мужчине. — Денег у меня видите ли нет. А ведьмак платит что ли? Хозяин спокойно кивнул, продолжая натирать кружки. Дико надеясь, что этот посетитель не устроит скандал, он налил ему немного эля. — Высели ты его вместе с прихвостнем к чертям собачьим. Только баб да детей наших пугает. Пальцы на ручках подноса сжались сильнее, костяшки побелели. Геральт сдержанно выдохнул и, постаравшись не обращать внимания, уже был готов отворить дверь, но: — Да говорю тебе, пидор его дружок поющий. Слыхал как-то, что в Вызиме его держали, так он порченный, белобрысый наверняка постарался, чтоб его вытащить, но поимели выблядка там знатно. Он ж и на мою дочь заглядывался, да отворот-поворот получил от дочурки. — Да страшная ж Адка твоя, брешешь, мужик. Не посмотрит этот смазливый на неё. Да и педераст бы к дочке твоей клеиться не стал — понятно ж что баба, — попытался отговориться тавернщик, — поди отсюда по добру, по здорову, не то сам сейчас вышвырну, аль не получится ежели — ведьмака позову, шобы духу твоего тут не было, пьянчуга. Оскорбленный таким ответом мужик опустил уже пустую кружку на стойку с таким грохотом, что сам хозяин трепыхнулся. Но и без того пьяный вусмерть грубиян был снесён налетевшим на него ведьмаком и, с новым синяком под глазом и разбитым носом, был выкинут за двери. Когда Геральт повернулся в сторону лестницы, тавернщик уже исчез, оставляя того в одиночестве. Влетев по лестнице на второй этаж, он поднял осторожно оставленный у входа в комнату поднос и, толкнув ногой тяжёлую дверь, вошёл внутрь. Лютик, сидевший плотно прижавшись к окну, вздрогнул и резко развернулся. — Боги, Геральт! — парень быстро поднялся и почти побежал к вошедшему ведьмаку. Красные заплаканные глаза резанули по сердцу словно лезвием. Когда это закончится? Да и закончится ли вообще? Белому Волку страшно. Да, это липкий и горький страх облепляет его каждый раз, когда менестрель просыпается с криками, когда он отворачивается от поцелуев, когда он боится резкого движения. Лютик больше не прикасается к нему, чтобы отмыть от крови и кишок очередной твари или натереть шрамы лечебной мазью. Только к ночи ложится к нему на постель, утыкаясь носом меж рёбер, и обвивает рукой и ногой, что-то бормоча, иногда поднимаясь к губам и целуя беловолосого, вливая в него силы на следующий день. Ждёт, пока ведьмак также молча обнимет его, сожмёт хрупкие кости почти до скрипа, и засыпает в тепле нечеловека, которому на поляне прошептал слова любви. Может он просто не так понял? Лютик мог иметь в виду много чего, и вряд ли это было о чувствах, какие Геральт когда-то испытывал к Йеннифэр, а теперь... Теперь похоже и бард, как фиолетовоглазая красавица, отвергнет его, ведь он столько дерьма натворил. Лютик почти сносит ведьмака объятиями так, что кружка эля, стоящая на подносе, вновь оказывается на рубашке у мужчины, но он не подает и вида, что раздражён, ведь такие тёплые и родные руки уже обвивают спину, игнорируя преграду в виде подноса и мокрой ткани. Геральт, обвивая правой рукой барда в ответ, левой ставит поднос на небольшую тумбу, теперь отвечая на объятия полноценно. — Я проснулся, тебя нет... — начал судорожно объясняться парень. Но своим излюбленным жестом Белый Волк поднял его за подбородок и едва слышно произнёс: — Я рядом. Я всегда рядом. Это не сон, не твои фантазии, не бред. Это я, слышишь? — глядя в глаза Лютику, он терялся. Ярко-синие блюдца, отливающие в бирюзу, заставляли окунуться в них с головой. Поняв, что засмотрелся, он хотел было отстраниться, но руки барда цепко схватились за шею, притягивая ведьмака ниже. — Я верю, Геральт. Но мне страшно. Страшно, что верю зря, — в уголках глаз снова собираются слёзы, и он утыкается губами в губы беловолосого мужчины, убеждая себя в реальности происходящего. И Геральт отвечает. Он никогда не торопил Лютика, не лез с объятиями, поцелуями, а дальше и думать не мог после всего, что с ним сделали. Было так отвратительно от мысли, что он может напомнить другу о тех ужасных днях своими поступками. Но бард ночами сам подставлялся под руки ведьмака, а он лишь обнимал, прижимал крепче, да по спине гладил, боясь не так задеть. Готовясь ко сну, Лютик, снимая портки, потирает шрам от огня, распластанный на добрую половину бедра, и каждый раз задает Геральту один и тот же вопрос: "Ты считаешь меня красивым?" И ведьмак каждый раз отвечает: "Больше чем кого-либо", умиротворенно улыбаясь. Губы у барда солоноватые от слёз, но сам он на вкус как чистое наслаждение. Плевать на мокрую рубаху и вновь попорченный завтрак, когда Лютик, так отчаянно вжимаясь, целует мужчину, притягивая его ближе, словно стараясь раствориться в нём целиком и полностью (будто он не сделал этого ещё давным-давно). Геральт боится прикоснуться, боится заставить менестреля испугаться, вздрогнуть, боится увидеть страх в его глазах, но он так отчаянно прижимает ведьмака к себе, бесстыдно трётся об его колено, проникая языком глубоко в рот, задевая зубы, словно спрашивает, дразня: "Сколько ты так ещё продержишься, Геральт?" И он продержится столько, сколько нужно. Вдруг Лютик замечает кровь на бледной коже шеи, и, отстраняясь, аккуратно стирает её пальцем, вопросительно смотря на мужчину. — Местный пьяница, — пояснил он, — живой, но со сломанным носом. Болтал много, — ведьмак прикладывает ладонь к бархатной коже щеки барда, поглаживая большим пальцем, и тот вновь кидается в атаку на губы Геральта. Дыхание тяжелеет, когда от нежной ласки менестреля начинает накатывать возбуждение. Лютик умело выцеловывает губы мужчины, зарываясь руками в белоснежные волосы, пока массивные руки сжимают его рёбра, не смея опуститься ниже. Голову туманит, когда бард переходит на бледную шею, ставя на ней свой знак, алеющий след того, что никто не имеет права прикасаться к его ведьмаку. Размашисто проводя языком по отметине, он снова припадает к беззащитной шее, несильно впиваясь зубами. От неожиданности и остроты ощущений, Геральт тихо выдыхает ему на ухо, чувствуя как болезненно пульсирует в штанах вставший член. — Лютик, остановись, — еле держа себя в руках, выдавливает он из себя, — остановись, прошу тебя. — Я всё также неприятен тебе? — шепчет бард себе под нос, послушно отходя от мужчины. — Ты почти не касаешься меня, никогда сам не подойдёшь, словно ничерта не происходит! — он кричит, топая ногой. — Кто я тебе? Кто, Геральт, отвечай! Ведьмак усмехается, медленно двигаясь к менестрелю и, словно предостерегая, качает головой, разводя руки в стороны. Бард хочет убежать, вырваться из этой импровизированной ловушки, но он не может пошевелиться, глядя в эти золотистые глаза с тонкими щёлками зрачков. Он так давно ждал действий от мужчины, хотел забыться в его руках и теле, отринуть всё, что происходило там. Но Геральт не прикасался к нему больше, чем то делал сам Лютик. Ни раза не переходил ту тончайшую грань, которую они возвели той ночью, и только поздними вечерами прижимал менестреля ближе, сдержанно выдыхая тому в губы, поддаваясь поцелуям. И только когда бард почти доводит его до срыва на примитивные животные желания, тот обрывает их ласки. И Белый Волк понимает, всё прекрасно понимает, словно это не он два месяца вёл себя как монашка, боясь лишний раз задеть друга, даже не заговаривая об их ночных отношениях. Он так и не смог найти в себе силы ответить Лютику. Хотя нет, он отвечал ему миллионы раз. Но ни разу не сделал этого вслух. Не сказал ему о любви той тёмной беспокойной ночью в лесу, не сказал об этом раньше, не сказал об этом ни в одном из постоялых дворов, не сказал ни в одном из их затянувшихся поцелуев. Может всё могло бы быть иначе? — Лютик, — ведьмак раскрыл руки шире, поманив парня пальцем, — иди ко мне, — он подходил всё ближе, не оставляя выбора. И бард послушно идёт к нему, утыкается носом в мокрое пятно эля на рубахе, чувствуя как руки Геральта опускаются на его талию и плечо. Мужчина долго прижимает менестреля к себе, прежде чем выровнять дыхание и прошептать ему в самую макушку: — Я тоже тебя люблю, Лютик. Хочу, чтобы ты это знал, — и самым нежным из всех возможных касаний, он целует парня в лоб, немного нагибаясь. Ну, вот, он смог сказать это. Смог произнести то, о чем никогда не говорил даже с Йеннифэр, но она — не Лютик. Не идёт в сравнение совершенно. Йенн хотелось обладать, а барда же — боготворить. Она всегда уходит, что бы ни происходило между ними, в то время, как он остаётся, даже если Геральт пытается его прогнать. Остаётся и прощает всё, что угодно. Потому что понимает и знает: Белый Волк его не отпустит.