Люди страшнее чудовищ

Только спустя несколько дней пути по лесам, когда путники наконец вышли на дорогу, освещённую солнцем, Лютик осознал, что они почти подъехали к Кераку, в котором ему вряд ли были бы рады, да ещё и в компании ведьмака. Пройдя через такие приключения и отбив задницу во время езды, парень вряд ли хотел снова оказаться в неприятной ситуации, угрожающей его состоянию, ему скорее хотелось залезть в бадью с горячей водой и расслабиться, пока какая-нибудь приятного вида дама мяла бы его ноги. Лютик потёр подбородок с проступившей щетиной, задумываясь, и всё же решился окликнуть Геральта. — Нам… Нам точно нужно в Керак? Здесь нам точно будут не рады, — пробормотал он едва слышно, не желая волновать ведьмака, который и так почти не спал из-за ночных истерик барда. — Нагулял кому-то дитё на стороне от мужа? — хмыкнул Геральт, обнажая клыки, и обернулся к сидевшему почти на хвосте Плотвы парню, неловко обвивавшему его за талию. — Нет, нет, — с усмешкой помотал он головой, — там… Здесь живёт моя семья. Не хотелось бы встречаться с отцом или волновать матушку, — неохотное признание само сорвалось с губ Лютика, будто тот утратил контроль над своими словами. — Отец не был хорошим человеком, и не сомневаюсь, что это не изменилось, а мать… Если увидит меня — сразу расплачется, а я терпеть не могу женских слёз, — он попробовал обратить всё в шутку, но судя по тяжёлому взгляду Геральта, вышло не очень правдоподобно. Но лишних вопросов ведьмак задавать не стал, решив, что если тот захочет, то сам всё расскажет, незачем травмировать парня ещё сильнее. Мать Лютик любил явно сильнее, а отец, определённо вызывал неприятные эмоции. Может, избивал? Или барду достаточно того, что его лишили будущего наследства, чтобы не хотеть видеть человека больше никогда? Подойдя к страже у ворот, он представился остановившему их усатому караульному и обозначил цель прибытия в город: сказал, что готов взяться за любой заказ, любой сложности или цены, пока Лютик прятался за его широкой спиной. — Кто второй? — другой стражник небрежно кивнул в сторону барда, так что тому пришлось прекратить бесполезные прятки и показать лицо. — Мой бард Лю… — Геральт не успел закончить предложение, когда его перебил мужчина, остановивший их. — Святая Мелитэле, да это же младший Леттенхоф! Приглядись, Торас! Проезжайте, конечно, таким гостям мы всегда рады. Ведьмак не похитил вас, всё в порядке? Только скажите, мы к вашим услугам, господин, — нарочито учтиво пролепетал усатый мужчина, сразу вытянувшись по стойке. Лютик лишь кивнул, шепнув Геральту, чтобы тот проезжал побыстрее. Пришпорив уставшую лошадь, ведьмак с суровым видом въехал в Керак. Лютик был узнан городской стражей так легко и быстро, что лишь вопросом времени оставалось то, как скоро его семья прознает об их местонахождении. Проблем меньше не становилось. Потрёпанная, грязная, старая одежда, ведьмак рядом, пустой взгляд… понять, что с бардом что-то не так не составило бы труда никому из его знакомых (да и незнакомых) людей. Добравшись до единственной в городе таверны, мужчины вошли внутрь. В помещении стояла духота и запах эля, давно пропитавший стены. Неприметная дубовая стойка оказалась пуста, так что им пришлось войти в кухню. Повара в ужасе начали озираться, только заметив хмурого ведьмака, и вовсе задрожали, когда тот просто спросил, где сейчас тавернщик. Кто-то из мужиков в когда-то белой одежде пробормотал что-то про главную площадь. Делать было нечего — пришлось идти. Но на выходе их уже ждали. — Юлиан! — закричала дама с радостной улыбкой, выбеленной кожей, светлыми волосами и слишком жирной мушкой над губой, — Я так давно тебя не видела, о боги, матушка будет счастлива узнать, что ты вернулся! — девушка налетела на барда с объятиями и громкими поцелуями. — Августина, рад тебя видеть, — послышался наигранно весёлый голос Лютика, всё же обнявшего сестру, — но я не хочу, чтобы матушка узнала, что я здесь, я не вернулся. Сделай милость — не говори ни ей, ни отцу, — серьёзно произнёс бард, оттягивая от себя девушку. — Оу, — тихо выдохнула она, — боюсь, стража уже доложила им, я как раз встретила двух гвардейцев, пока прогуливалась. Эй, неужели тебе стало нравиться ходить в чужих обносках и рванье? Мы тебя ждали, пойдём домой, хотя бы повидаешься со всеми, поешь нормально, да одежды новые подберёшь, — высокий лепечущий голос Августины раздражал. За Лютиком выросла огромная фигура ведьмака, и сестра отпрянула. Геральт почувствовал липкий запах дыма, вновь заполняющий ноздри, за время с Лютиком он успел от него отвыкнуть, но большие города всегда наполняли его ноздри этим едким ароматом, который будто жиром осаживался по всему телу. — Я не пойду в дом, сестрица, мы заехали по делу. Нам нужны заказы для моего… моего друга, — замялся бард, не совсем понимая, как верно трактовать их отношения перед другими. — Т…твой друг — ведьмак? — девушка сделала ещё один шаг назад, но остановилась, с любопытством рассматривая белые волосы, большие руки и янтарные глаза Геральта. Он сжал челюсти — терпеть не мог, когда на него глазели, как на выставочный экспонат на аукционе. Ладонь сама опустилась на плечо Лютика, от чего бард даже не дёрнулся — давно успел привыкнуть к его прикосновениям, что не могло не радовать. — Геральт — Августина, Августина — Геральт. Мы вместе путешествуем и убиваем чудовищ, представляешь? Всё как я мечтал с отрочества! — парень явно расслабился в окружении близких людей, а ведьмак позабавлено хмыкнул, усмехнувшись. Вся помощь Лютика в убийстве монстров заключалась лишь в том, что тот не лез на поле боя и оставался в живых, а не съеденным первой же виверной на их пути. — А вы хра-абрый мужчина… — протянула Августина, подходя ближе к Геральту и касаясь его плеча, — А какие мы-ышцы… просто сказка, вы будто воин, сошедший с холстов. Я о вас слышала… Вы тот самый Белый Волк? Глядя на то, как беззастенчиво сестра окучивает ведьмака, бард вскипел, его лицо стало практически пунцовым, а Геральт уловил приторно-сладкий запах жжёного сахара — так пахла ревность. Он покрепче сжал плечо парня и дёрнул рукой, к которой прикасалась бесстыжая сестрица де Леттенхофа, едва не рыча от злости. — Не люблю, когда трогают, — сдержанно прогремел ведьмак, — миледи, нам пора, — твёрдо произнёс он, кивнув Августине, и потащил Лютика к площади. — Это плохо, это очень плохо, — бормотал бард, послушно тащась за Геральтом, — давай уедем, а? Пока ещё не поздно. Просто исчезнем и всё. Будто нас тут и не было. Поедем куда угодно, только бы не оставаться здесь, умоляю. Нытьё Лютика не заканчивалось вот уже минут семь, пока ведьмак успел найти тавернщика и договориться с ним о цене и о том, какую комнату они могут занимать хоть сейчас. На удивление, владелец таверны оказался щедрым человеком, и предложил поселить их бесплатно, однако Геральт всё равно пообещал оставить деньги на стойке. Вернувшись в старую таверну, мужчины поднялись наверх, и только тогда Лютик замолк. — … а потом он лишил меня наследства, и приказал убираться, — закончил он свою тираду о бездушном отце, оглядывая вполне приличную комнату с одной большой постелью, — Ты хочешь спать вместе? — пробормотал Лютик, забираясь на мягкие простыни, едва успев стянуть запачканные и помятые туфли с большой пряжкой, с которой давно слезла позолота. — Что ты мне недоговариваешь? — прямо спросил ведьмак, садясь рядом. Рассказов Лютика об его отце было явно недостаточно, чтобы не хотеть видеть всю семью, ведьмачья чуйка подсказывала, что за всем этим скрывается что-то ещё, что-то более глубинное и страшное, чем бард пытался это представить. Что-то тёмное, что менестрель пытался скрыть даже от своего ведьмака, который и так слишком много раз вытаскивал его худощавую задницу из разных проблем. — Геральт, я… Просто поверь на слово, отец ужасный человек. Он делал такие вещи, о которых не рассказывают даже… любимым людям, — с поникшей головой неуверенно прошептал парень, прикрывая лицо руками, от чего тихие слова становились ещё менее разборчивы. Но ведьмачий слух не проведёшь. — Что-то вроде… того, что делали люди из Вызимы? — спросил он, даже не надеясь на ответ. Люди из Вызимы… это даже звучало странно, не людьми были эти твари вовсе, а просто чудовищами, мерзкими монстрами, действующими исключительно из своей жестокости. Это не была месть, не была жажда денег или чего-то вроде. Это был чистый садизм, которым могут владеть только люди. Чистое желание навредить, сломать, причинить боль, уничтожить. Как ни странно, слишком часто оказывалось, что люди страшнее чудовищ. — Хуже, Геральт. Он мой родной отец. Знаешь, что он говорил мне, когда заходил в мою комнату по ночам? — спросил бард, будто думая, что Белый Волк сможет угадать ответ. — «Ты так похож на свою мать в молодости, сынок». Говорил с таким упоением моей детской беспомощностью, что слушать было невыносимо. Я не мог даже позвать на помощь, иначе матушка бы узнала, а она и так была больна. — Он… Что он сделал, Лютик? — едва сдерживаясь, прошипел Геральт, положив руку на плечо лежавшему парню. Злость начинала брать верх над ясным сознанием, но ведьмаку нужно, просто необходимо было знать всё. — Я не знаю, как сказать тебе. У меня… у меня просто язык не поворачивается рассказать тебе, понимаешь? — борясь с собой ответил бард, не убирая ладоней от лица. Может и хорошо, что Лютик даже не мог представить, что Геральт действительно его понимал. Ни одна живая душа не слышала из его уст рассказов о том, как создавались ведьмаки, какая обстановка в ведьмачьих школах, как относятся к новосозданным. Он всегда считал это слишком личным, слишком постыдным, чтобы говорить кому-то, но от барда требовал откровений. Шумно выдохнув, Геральт всё же решился. — Когда ведьмаков готовят, многим из кандидатов нет и двенадцати лет отроду, детский организм легче приспосабливается — так нам это объясняли. Мальчики-сиротки, мелкие бродяги и прочий сброд. Мне посчастливилось выжить по чистой случайности, выживают в лучшем случае процентов сорок, и это только после первого испытания. Сначала наш организм «размягчают», как называли это старшие. Делают более податливым для приспособления ко всем эликсирам, которыми нас накачивают. Кто-то валяется в коме, кто-то умирает, а кто-то… Звуки, которые издают те, кто не находился в коме, просто не описать словами. Это звук чистого ужаса, Лютик, звук самого изощрённого страдания, — начал свой рассказ Геральт, но был перебит неловким шёпотом барда, подползшего ближе. — Ты… ты ведь был в коме, да? — шептал он, надеясь услышать сладкую ложь. — Нет, — слишком честный ответ больно резанул по ушам, — после этого испытания я не мог говорить почти две недели. Все думали, что я сошёл с ума от боли или онемел. Верещал как девчонка, — горько усмехнулся Геральт, — но я уже почти не могу вспомнить того времени. И всё контролирует один единственный чародей, представляешь? Более десятка мальчишек, прикованных к столам, и чародей, пытающийся контролировать и стабилизировать их состояние. Если верить Весемиру, то именно на этом этапе мы становимся выносливее, меняется структура наших нервов. После этой процедуры мы получаем возможность контролировать своё сердце, дыхание, голод, становимся менее восприимчивыми к боли и всё подобное. Спустя чуть больше недели начинается вторая процедура — испытание снами. Они делали что-то с нашими глазами. Но после первого, это почти не ощущалось, было лишь… страшно. Нас вновь приковывали, фиксировали головы, а в глаза вводили какие-то эликсиры. Прямо в глаза иглой тыкали, представляешь? Начинались видения, галлюцинации… После этого испытания нам почти сразу объявили, что мы не сможем зачать дитя. Помню, как во второй день мне пришлось спросить у Весемира, какое сейчас время дня? Мы долго не понимали разницы меж днями и ночами, пока наконец не научились видеть небольшие различия, — этим воспоминаниям Геральт улыбнулся искренне. Многого он не помнил, но обрывки его детства иногда мелькали или в виде кошмаров, или в виде ностальгии. — Я никогда не думал, что ведьмаками становятся так… мучительно. Возможно, я даже думал, что ими рождаются, — пробормотал Лютик, не желая фокусировать внимание на своей недалёкости в этом вопросе, — А что происходит потом? — Тренировки, — почти мгновенно отозвался Геральт, — мы больше не видим ничего кроме тренировок. Мы теряли своих товарищей слишком часто: на тренажёрах, от холода, от отказавших органов… Не все могли справляться с нагрузками. Из моего «выпуска» выжили лишь я и Эскель. Двое из пятнадцати мальчишек. Но, могу сказать точно, это сплачивает, — хмыкнул ведьмак, переводя глаза на Лютика. — Это часть моей жизни слишком болезненна, чтобы даже пытаться вспоминать что-то из этого периода. Всё, что я запомнил — это постоянная боль. Боль во всем теле, такая, что даже крик не приносит облегчения. Боль в глазах, постоянная ноющая боль в мышцах. Боль от… — мужчина замялся, закусывая нижнюю губу, ему всегда тяжело давались разговоры о чувствах, но сегодняшний день был особенным, он столько всего рассказал, нужно закончить, дать Лютику понять, что он может открыться, — боль от постоянных избиений. Старшие говорили нам, что это закаляет, но на самом деле просто отрывались, так как людей трогать не могли, это бы повредило репутации всей школы. Убить монстра не даёт такого ощущения, как избиение человека, пусть и мутанта. Нас нещадно лупили, ломали кости, мы вечно ходили в синяках и ссадинах. Спасибо, что хоть не закололи. Эскелю повезло меньше: с его красивым лицом в обществе ведьмаков, не видавших дам по полгода, выживать сложнее, чем мне. Из детства я помню только боль, Лютик, и ты первый, кто об этом узнал из моих уст, — закончил свой монолог ведьмак, откидываясь на постель, теперь лёжа плечом к плечу с менестрелем, который не сводил с него глаз. В васильковых глазах-блюдцах стояли слёзы, а красивые музыкальные пальцы были сжаты в кулаки от беспомощности где-то в районе груди. — Мне жаль, — одними губами произнёс бард, ложась Геральту на медленно вздымающуюся грудь, — я понятия не имел… Почти полчаса мужчины лежали в душащей тишине, пока Лютик пытался сдержать слёзы, а Геральт медленно гладил его по спине, вырисовывая чудаковатые узоры. — Он не насиловал меня, — Лютик начал так внезапно, что ведьмак едва не подскочил от неожиданности, но лишь крепче обнял прижимающегося к его горячему телу парнишку, — никогда. Но он приходил. Сначала говорил, что ему просто нравится смотреть, как спит его единственный наследник, а наутро я обнаруживал себя спящим в постели голышом. Потом он пытался ложиться рядом, целовал меня совсем не как отец. Мне кажется, он опаивал меня, потому что сопротивляться я не мог вовсе. Лишь замирал, как мраморная статуя, пока он касался меня своими руками там… там, где не должен был. Пиком стало то, что он заставил меня коснуться его губами… Доставить удовольствие. Всю ночь меня рвало, хотелось отмыться. Я тёр себе губы мочалом до крови, но не помогло, ощущение грязи со мной до сих пор, особенно… Ведьмак и без слов понял, что имел в виду Лютик. После Вызимы это ощущение, должно быть, усилилось стократно. Крепко сжав руки вокруг барда, Геральт коснулся губами его макушки. — Утром я объявил, что ухожу. Он лишил меня наследства и сказал, что я всегда могу вернуться под его «тёплое отцовское крыло», — он едва ли не выплюнул эти слова, сжав рубаху Геральта в кулаке, словно это помогало ему помнить, где он находится. В безопасности. — Дай мне один день, завтра же мы уберёмся отсюда. Если барон де Леттенхоф явится в моё отсутствие, то его земли лишатся своего хозяина, клянусь, Лютик, — твёрдо произнёс ведьмак в каштановые волосы. Парень, усмехнувшись кивнул, безусловно веря Геральту. Повернувшись к Белому Волку лицом, он заглянул в жёлтые глаза, ища в них хоть отблеск раздражения, отвращения или недоверия к его истории. Но чужие глаза смотрели лишь с полной серьёзностью и лаской. Лютик едва заметно подался вперёд, и тут же был захвачен ураганом глубокого поцелуя, от которого по спине побежали мурашки. — Внизу есть доска объявлений. Мне нужно взять заказ, — почти грустно протянул ведьмак, — вернусь к ночи. Не выходи из таверны, ладно? Не хочу обнаружить тебя, прячущимся за деревьями, пока я сражаюсь с какой-нибудь тварью, — спокойно произнёс он, нехотя поднимаясь с постели. Лютик потянул его за руку, едва ли не скуля, умоляя не уходить, на что Геральт улыбнулся и потрепал парня по волосам. Мольбы барда предшествовали каждому его походу за монстрами. Он ныл, умолял, пару раз даже плакал (крокодильими слезами, разумеется), использовал весь свой арсенал уговоров и детских манипуляций, но ведьмак всегда оставался непреклонен. — А если ты не вернёшься к ночи, а? что я должен делать? Где мне тебя выискивать? А если… о, святая Мелитэле, а если ты погибнешь? Я ведь не вынесу и повешусь на первом же крепком суку, клянусь, — не унимался Лютик, в такие моменты слова всегда лились рекой. — Угомонись, Лютик, что со мной может случиться? — беззаботно ответил Геральт, натягивая кожаный доспех и поднимая с пола свои мечи, закидывая их за спину.

***

На улице ещё стояло солнце, когда ведьмак выходил из таверны к заболоченному месту, недалеко от реки Адалатте. Местные уверяли, что «какой-то огромный паук» утаскивает лесников и простых людей, кто лишь добывал себе пропитание охотой в тех краях. По описанию, это определённо была кикимора, так что Геральт совершенно не переживал. Казалось бы, что проще? Убить кикимору, принести её голову стражникам и получить явно завышенную сумму. Когда ведьмак возвращался, было далеко за полночь. Луна, освещавшая всю округу, превращала алую кровь в нечто походящее на чернила. Геральт еле тащил ноги: наткнуться на целую колонию он точно не ожидал. Теперь сумма заказа выглядела не завышенной, а просто смешной. Многочисленные укусы и раны от острых лап заставляли его тащиться до таверны со скоростью уставшего Лютика. Холщовый мешок, пропитанный зеленоватой кровью тварей, замедлял его ещё больше. Его собственная кровь была просто везде: на лице (потому что ему прокусили руку, пока тот пытался прикрыться), на руках (которые были покрыты десятками дырочек от острых и тонких как бритва зубов), на ногах (от ран, нанесённых заточенными лапами кикимор). Бард снова будет ворчать и злиться, что Геральт вернулся позже обещанного, да ещё и в таком состоянии, однако стоило отдать ему должное — Лютик отлично шил. После его «операций» оставались лишь едва заметные шрамы, а не грубые уродливые рубцы, которые ведьмак ненавидел всей душой. Вся его спина была покрыта именно такими ещё с детства. Отдав мешок тому самому усатому стражнику, которого он помнил ещё с утра, и получив деньги, он наконец со спокойной душой отправился к таверне. Обстановка вокруг не понравилась сразу — слишком тихо. Тишина всегда скрывает опасность — это Геральт запомнил давно и также давно научился (на своих ошибках) держать ухо в остро и не высовываться, но сейчас был не тот случай — в таверне был его Лютик. Около таверны тоже никого не было, кроме одиноко стоящей кареты, запряжённой парой лошадей, из таверны звуков не доносилось. Кровь в жилах застыла, а глаза продолжали рыскать вокруг в поисках хоть намёка на ответы. В тавернах по ночам никогда не бывает настолько тихо. Войдя в тяжёлые двери, он обнаружил двоих мужчин в доспехах и с короткими мечами за поясом, стоящих по обе стороны лестницы, ведущей к жилым комнатам. Окинув их хмурым взглядом, Геральт подошёл ближе, готовясь к очередному бою. Он был не в лучшей форме, но двое не самых лучших гвардейцев никогда не стали бы помехой. К его удивлению, никто не мешал его подъёму по ступенькам, более того, его даже не проводили взглядом. Уже на лестнице он почувствовал тошнотворный запах дыма, от которого холодное ведьмачье сердце забилось быстрее. У двери в комнату, где они остановились, также стоял вооружённый мужчина, однако доспехов на нём не было. Он был куда лучше сложен, а в его боевых навыках Белый Волк не сомневался. Лето из Гулеты собственной персоной. — Какими судьбами? — сухо и довольно тихо поинтересовался Геральт, подходя ближе. Лето перевёл глаза на подошедшего ведьмака и едва ли не крякнул от удивления. Жёлтые глаза расширились от удивления, а изо рта донёсся раскатистый смех. — Это про тебя что ли весь город трубит? Якобы ещё один грозный ведьмак посетил наши края. Я рассчитывал увидеть кого-то более «грозного», чем ты. — усмехнулся наёмник своими кривыми зубами, — Не думал я, что ты в телохранители творцов искусства заделался, Мясник. — Не думал, что ты из Убийцы Королей превратишься в охранника местного графа, — буркнул он остротой на остроту. — За такие деньги я ему хоть в ноги кланяться готов. — с натянуто милой улыбкой отозвался Лето, — Не советую вредить старшему Леттенхофу, Геральт, — серьёзно добавил он, — это действительно кончится плохо. Ответом ему послужил лишь презрительный взгляд. Проходя мимо впечатляющих размеров ведьмака, Геральт молился, чтобы с бардом всё было в порядке. Когда дверь отворилась, жёлтым глазам пришлось осмотреть всю комнату, чтобы обнаружить Лютика. Тот сидел в правом ближнем углу комнаты, между прикроватной тумбой и стеной, ноги были прижаты к груди, а голова покоилась на руках, обхватывающих колени. Обнажённое тело тряслось, ни то от страха, ни то от холода. Старшего Леттенхофа видно не было. В голове стучала только эта единственная мысль: как ты мог оставить его одного? Когда он сделал пару шагов к барду, тот запуганно поднял голову. Геральт едва сдержал рык: правый глаз заплыл, а нижняя губа лопнута и несколько припухла. Мужчина тут же подскочил ближе, садясь на колени перед Лютиком. — Дерьмово выглядишь, — хрипло прошептал менестрель, криво усмехаясь. — Ты не лучше. — отозвался ведьмак, кладя руку на чужое плечо, — Он… Он ещё здесь? — волнение росло с каждой секундой, но спрашивать барда, что конкретно произошло, пока не поворачивался язык. Тот лишь покачал головой. — У двери и внизу его охрана, — оповестил Геральт, чуть поглаживая Лютика шершавой ладонью, размазывая ни то свою, ни то кровь кикимор по бледной веснушчатой коже, — тебя сторожат? — Ага. Отец ушёл минут… — он задумался на пару секунд, — минут 10 назад. Не могу заставить себя даже лечь на кровать или двинуться, — признался менестрель, — тело будто приросло здесь… Но я в порядке, правда. Почти. Ничего серьёзного, в отличии от тебя. Я помогу с ранами, ладно? Только подними меня отсюда. Лютик будто забыл, что обнажён, или ему было наплевать. Может, это был шок? Он редко раздевался даже при ведьмаке, всё ещё стыдясь шрама на бедре, но сейчас… Геральт действительно боялся спрашивать, что произошло. Подхватив барда под ноги и талию, тот ловко поднял его и, прихрамывая, отнёс к постели. Как только он опустил Лютика на простыни, тот изогнулся и завыл от боли, переворачиваясь на живот. На лопатке барда алым пятном был выжжен фамильный герб Леттенхофов.