Люди страшнее чудовищ

Бард подскакивает от неожиданности и сразу же несётся к своей лютне, хватаясь за неё так крепко, словно ведьмак собирается её отнять, косо смотрит на него и, когда не получает никакой реакции, кроме ожидания, начинает перебирать какие-то аккорды, прежде чем выдать:

« Белые волосы струятся на плечи. "Давай мне монеты, ну что же ты лечишь!" — Кричит вслед ведьмак, но лишь скалится люд. Ведь глупые люди никак не поймут... Он их защитил и все задницы спас! Пустые же головы видно у вас. Всего сотня крон, не обеднеет никто, Но ведьмаку ночлежка зато! Но глупые люди достали вдруг вилы, Похоже, что здесь мутанты не милы. Героя прогнали, остались одни. Появится монстр — его тут не жди! »

Счастливый Лютик горделиво поднимает взгляд на Белого Волка, сидящего также неподвижно на спальнике и, тяжело дыша, присаживается напротив прямо в траву. — Такого не было, — бормочет Геральт, пытаясь сделать как можно более суровое лицо, — ты это всё сочинил только что? Глаза барда округляются настолько, что, кажется, в них можно увидеть своё отражение полностью. Словно это не он только что выдал стихотворение под лютню просто из головы. — Разумеется только что, когда ещё? — и похоже, что он действительно ждёт ответа. — Конечно, такого не было. Ты вообще слушал мои песни, Геральт? Художественный вымысел во благо! Слышал о таком? — А делать из меня героя не надоело? — он снова хмыкает, почесывая шею, где пристала засохшая чужая кровь, и смотрит на ногти, под которые её соскрёб. — Это моя работа, Геральт, — театрально кланяется парень, снимая воображаемую шляпу. А ведьмак лишь усмехается и откидывается спину, подкладывая руки под голову. Ему безмерно не хватало постоянных разговоров, напеваний под нос, глупых шуток и надоедливых вопросов от своего... Своего (по)жизненного спутника. Лютик расплывается в ответной улыбке и ползёт к Геральту в объятия и, как только их получает, целует его в чувствительное место за ухом, от чего ведьмака словно током прошибает. Он покрывается мурашками и неловко ёрзает от "волшебного" касания барда. Там его ещё однозначно не целовали. Шлюхам всегда наплевать, они сами отказываются от настолько интимных касаний. Йеннифэр, казалось, прикасалась к нему везде, но хитрый менестрель похоже нашёл его единственное слабое место. Нет, не единственное. Лютик сам им являлся. Поворачивая к нему голову, Белый Волк и не думал встретить такой напор со стороны уставшего и измотанного парня. Эмоции и чувства так душили его, что не дать им выхода было бы преступлением. Бард отчаянно сминал губы Геральта, бродил руками по большому рельефному телу мужчины, пытался притянуть его ближе, хватаясь длинными пальцами за ворот рубахи. — Геральт... — шептал он, прерываясь на смазанные поцелуи в шею, губы, подбородок. — Геральт, прошу... Мне... Мне это нужно... Но чужие руки лишь крепко прижали Лютика к своему телу, еле ощутимо касаясь губами лба. Он гладит его по спине, плечам, точёной шее. Сжимает хрупкое тело так сильно, чтобы вырваться у барда никак не вышло. — Геральт, пожалуйста... — он почти хнычет, давя пальцами на рёбра мужчине, но тот непреклонен. Держаться больше нет сил. Всё начинается с тихих всхлипов в массивную грудь. И менестреля кидает в слёзы: уже спустя минуту он плачет, обвивая ведьмака за плечи, впиваясь в них ногтями. Солёные капли жгут тонкую кожу, заставляя лицо раскраснеться. На рубашке начинает расплываться тёмное пятно, но обоим на это наплевать, пока Лютик рыдает, сбивая дыхание и кашляя, а Геральт продолжает прижимать его к себе, не давая сделать какую-нибудь глупость, гладит по каштановым волосам, утыкаясь носом и губами в лоб барда, что весь в испарине. Парень уже почти не плачет — кричит. Захлестнувшие чувства наконец находят выход, и он, кажется, срывает голос криком боли и отчаяния. Ведьмак чуть ослабляет хватку, давая рукам менестреля чуть больше свободы, и практически тут же на его грудь приземляется дрожащий кулак. Снова, снова и снова. И Геральт послушно терпит, ждёт, пока несильные удары прекратятся и почти слышит: "это всё из-за тебя". Но Лютик молчал. Остаются лишь тихие всхлипывания барда и размеренное дыхание мужчины. — Я не хотел... — оправдываясь, хрипло шепчет Белый Волк, поглаживая его по пояснице, но тут же обрывает себя, — Дыши глубже. Менестрель лишь мотает головой, утыкаясь носом в место между шеей и плечом, шмыгает. Руки сами тянутся к его волосам. Пальцы зарываются в непослушные тёмные локоны, которые настолько мягкие, что, кажется, ты окунул руку в щёлк. Когда дыхание парня наконец выравнивается, и он проваливается в беспокойный, но всё-таки сон, Геральт укладывает его на сам спальник и накрывает своим старым плащом с двумя рваными дырами от сражений. Бард ёжится, укутываясь сильнее. Чужие сапоги ведьмак ловко снимает, прикрывая босые ноги краем накидки, и пристраивается рядом, лицом к Лютику. Он никогда и никому не позволит причинить вред своему беззащитному менестрелю.

***

Просыпается ведьмак позднее, чем думал. На нём накинут его же плащ, а прямо над глазами васильковые глаза-блюдца музыканта, хлопающие своими ресницами прямо перед его лицом. Пухлые губы барда касаются его носа и, ласково улыбаясь, он отстраняется, садясь на свои пятки. И от этого ласкового прикосновения внутри всё словно поёт от лёгкости. — Проснулся, соня! Посмотрите на него! — Начал, едва ли не обвиняя, он. — Обещал с самого утра меня на речку отвести, а сам спит до полудня! И не стыдно, а, Геральт? — Идём, идём, — бурчит ведьмак, ловко вставая со спальника. Сапоги парня стоят там, где их ночью оставил сам беловолосый. Подняв непонимающий взгляд на барда, он опустил глаза на голые ноги, потирающие друг дружку в щекотящей летней траве. Парень проследил за эмоциями Геральта и, довольный произведённым эффектом, хмыкнул, подхватывая обувь в руки, и зашагал к Плотве, мирно пощипывающей траву у дерева, к которому была привязана за поводья. Похлопав лошадь по боку, он обернулся к ведьмаку. — Ты предлагаешь мне самому дорогу до речки искать? Плохая идея, в лесах я ориентируюсь ровным счётом никак, но если бы мы говорили про города... Вот будь мы в Кераке... — С этого момента бард не затыкался, рассказывая про свою родину, где он провёл первые шестнадцать лет своей жизни. Говорил о барышнях при дворе, о вкуснейшей еде, которую подавала местная кухарка (кажется, её звали Евгения), о сёстрах, которые души не чаяли в единственном, да ещё и младшем, брате. Но, как заметил ведьмак, ни словом не упомянул своих родителей. Выспрашивать и вытягивать что-то не хотелось — придёт время, и Лютик сам расскажет всё, что захочет. Ведя Плотву рядом с босоногим парнем, ему хотелось раствориться в этом прекрасном начале дня. Они наконец-то вместе, свободны и определённо на какой-то процент счастливы. На какой-то процент, который всяко выше того, чего они могли ждать от жизни. Бард в желанной безопасности, а вместе с ней он заполучил и, казалось бы, каменное сердце Белого Волка, который послушно последует за ним куда бы тот ни пожелал. А Геральт... Геральт спокоен. Ему больше ничего и не нужно, просто вдыхать аромат Лютиковых волос по ночам, вместе с цветочным запахом их владельца, чувствовать его тепло в своих руках, ощущать его сердцебиение кожей и иметь возможность укрыть от любых невзгод. За несколько сотен метров уже виднелось озеро, поросшее вокруг цветущими кустами и высокой травой. Лес встретил мужчин на удивление приветливо, а если ведьмаку удастся поймать жирного зайца на обед (или ужин), то это будет верх гостеприимства. Сломя голову, Лютик рванул к зеркальной водной глади, размахивая руками и крича, что он надеется на отсутствие "мерзких полуразлагающихся тварей". Бросив сапоги где-то на берегу, парень вбежал в воду, но тут же с громкими криками оттуда выскочил. — Она же ледяная, Геральт! — начал жаловаться бард, подбегая обратно к спокойно вышагивающему в сторону воды ведьмаку. — Не ледяная, а прохладная, привыкнешь, когда купаться начнёшь. — Произнёс он, чуть улыбаясь уголками губ. — Возьми мыло и мочало в сумке, пока я напою Плотву. Подведя лошадь к воде, он окунул грубые пальцы в спасительную влагу. Конечно, ощущения у ведьмаков несколько слабее, но понять, что вода не такая холодная, как показалось менестрелю, он был в состоянии. Усмехнувшись себе под нос, он снял узду и похлопал кобылу по боку, приговаривая: "Пей, дорогая, пей, дальняя дорога ждёт". Фыркнув, она нагнулась к начавшей зацветать воде и сделала несколько шумных глотков. Лютик же послушно поплёлся за купальными принадлежностями. Мокрые портки тут же начали липнуть к ногам, а босые ступни собирали на себя грязь, землю и еловые иголки. Покопавшись в сумках, он наконец выудил оттуда кусок мыла (явно не того цвета, которого оно было при покупке) и старое мочало, которое, кажется, уже давно было потрёпано жизнью, валяясь в ведьмачьей сумке. — Я нашёл! — оповестил он беловолосого, возвращаясь обратно, время от времени останавливаясь, чтобы обтереть приставший к ступням мусор нога об ногу. Оставив мочалку где-то рядом с лошадью, парень забрал мыло с собой и побрёл к водоёму. Медленно входя в воду, бард покрывается мурашками и сжимается от подступающего холода. Конечно, Геральт был прав, и озеро было совсем не таким ледяным, как ему показалось в первый раз, но признать — это означало признать свою ошибку. А это было бы немыслимо. Зайдя по пояс, Лютик аккуратно, не создавая брызг, присел и ушёл с головой под воду. Проплывая несколько метров, он вынырнул и, вновь вставая на ноги, начал снимать рубаху. Присохшая кровь, которая приобрела отвратительно коричневатый оттенок, оставляла за собой мутные разводы, медленно отходя от светлой одежды. Бард окунал её в воду, тёр меж кулаками, пытался отскрёбывать, лишь забивая запёкшиеся кусочки под ногти. На рубашке оставались грязно-жёлтые пятна и подтёки, которые Лютик затирал, пытался намыливать, но, в конце концов оставив эту затею, он бросил одежду в воду, а бесполезный пенящийся кусок, который, по ощущениям, ничем не помог, на берег к ногам ведьмака. Поводя рубахой по воде, прополаскивая, бард отжал её и, крикнув Геральту громкое "лови!", запустил ей в мужчину. На удивление, ему даже не ответили. Не то, чтобы он жаждал быть оскорблённым или выруганным, дело было в том, что ему не ответили... Ничего. Совершенно ничего. Ответом на довольно грубый поступок было молчание и ловкий перехват летящей в ведьмака сорочки, которую он отжал ещё раз и, тряхнув её, закинул себе на плечо. Лютик чертыхнулся и стал стягивать брюки, которые были испорчены куда больше: всё ниже колен. Всё было в отвратительном количестве крови, которая застыла, делая ткани грубее и жёстче. Продолжая молчать, ведьмак отвёл лошадь от места водопоя и привязал к толстому сосновому стволу. На удивление и самого Геральта, внутри не вскипало ничего даже близко похожего на злость, лишь понимание и какая-то лёгкая грусть, от которой хотелось просто прижать барда к себе, самому отстирать эти чёртовы тряпки или купить ему новые, сделать всё, чтобы тот не вёл себя так... Избавиться от причины. Растянув ещё одну бечёвку меж деревьев, он развесил на ней рубаху, предварительно снова встряхнув. Качая головой, ведьмак начал раздеваться, чтобы тоже насладиться водой и постираться с дороги. Скидывая всю одежду практически разом, словно с ранами двигаться легче, чем без них, Белый Волк медленно погружается с воду, оставив вещи на берегу. Поплавать и отдохнуть хочется больше, чем быть в чистом тряпье. Шипя от жжения в ноге и паре свежих ран на теле, которых он не заметил раньше, мужчина осторожно, не создавая лишнего шума, плывёт в сторону занятого стиркой менестреля, стоящего спиной к нему. Оказавшись достаточно близко, он встаёт во весь рост и умиротворённо обнимает Лютика со спины, параллельно касаясь губами макушки. Парень вздрагивает от первого касания, но затем расслабляется, позволяя ведьмаку освободить его руки. — Она не отстирывается, Геральт, — почти шепчет он, опуская плечи, — отвратительно. — И замолкает на несколько пугающие длинных секунд. — Я убил человека. Мужчина замирает, услышав признание. Слишком неожиданно и слишком рано бард позволил себе говорить об этом, но, если он так решил... — Ты убил чудовище. Точно такое же, каких убиваю я, Лютик, — ведьмак проводит пальцами от шеи до плеч своего спутника и нежно целует верх уха. — Он не нападал на меня, — продолжил парень, вперив взгляд в мутноватую воду, где только что болтались его штаны, — а просто лежал. Я запнулся о его тело, когда ты приказал бежать. Обыскал. Когда в руках оказался кинжал, на котором виднелась моя кровь... Я не смог. Полоснул и всё. Просто сидел и смотрел. Он почти сразу очнулся, стал пытаться заткнуть рану, тянулся ко мне... А я просто смотрел, как из него уходит жизнь. Всё в его грязной крови. Рубаха, портки... Я весь в крови, — бард оборачивается, протягивая Геральту свои руки, на которых разводами осталась когда-то алая жидкость. Его руки в крови. На лице также осталось несколько капель и размазанных самим парнем пятен. Ведьмак не сомневался, что на его лице тоже кровь, но он об этом не думает. Наплевать. Те люди уже мертвы, им не помочь. Они сами выбрали пасть во время боя, который тяжело назвать честным и храбрым. Людей убивать и правда было тяжелее, но такой выбор ему уже приходилось делать. И он сделал правильный. Лютик же дрожал. Он убил собрата, возможно, когда-то знакомого его семьи, возможно, когда-то возлюбленного одной из сестёр. Для него это был человек равным даже после всего, что тот сделал. — У тебя синяк, — вдруг произнёс он заметно упавшим голосом, — это тоже я, да? Ведьмак опустил взгляд на свою грудь. И правда, слева красовалось расплывающееся синеватое пятно, немного отливавшее фиолетовым в самом центре. Лютик бил его по груди. Вчера это совсем не ощущалось на контрасте с ранением и другими небольшими повреждениями, но сейчас, прикоснувшись к этому месту, он едва слышно шикнул, чуть напрягая лицо. Болело совсем рядом с сердцем. Прямо как тогда в Вызиме, когда он только увидел барда, лежащего на холодном полу. Он мотнул головой, отгоняя самые худшие в своей жизни воспоминания. Взяв менестреля за руку, ведьмак начал целовать каждый его палец по отдельности, от чего Лютик залился пунцовой краской. — Это мелочь, — поцелуй, — ерунда, даже не болит, — ещё один, — главное, что ты чувствуешь себя лучше. Тебе ведь легче? — Спасибо, — на выдохе произнёс парень, накрывая руку, держащую его ладонь, второй, — спасибо, что не стал... Он не закончил. Всё и так было кристально ясно. Белый Волк мотает головой — "не стоит благодарности" читает Лютик. Приподнимаясь на носочки, погружая пальцы ног в песок и ил, бард ласково касается чужих губ. Ведьмак же в ответ тихо рычит, притягивая такого желанного парня к себе. Швыряя неотстиранные портки куда-то к берегу, он обвивает его спину, останавливаясь на талии. Отрывается и снова смотрит в волшебные глаза истинно синего цвета, в которых тонешь и захлебываешься похлеще любой трясины. И гораздо, гораздо приятнее. Пальцами он нежно перебирает позвонки менестреля, оглаживая каждую выступающую кость. Солнце светит так, что барду приходится жмурить глаза, Геральт же этого не ощущает — зрачки сами становятся уже и уже, пока не превращаются в едва заметную щёлку, делящую золотисто-жёлтую радужку напополам. — Ты любишь меня, — утверждение, не вопрос, произносит Лютик, чуть улыбаясь. — Я люблю, — шепчет он в ответ, целуя музыканта в лоб, проводя по влажным волосам массивной ладонью словно расчёсывая.

***

Не раздавить, не сломать, не причинить боль, не переборщить, не давить, не настаивать. Шесть заповедей, которые вывел для себя ведьмак, стараясь держать своего барда как можно дальше от всего, что могло ему навредить. Лютик нагло, не интересуясь ничьим мнением, не думая о последствиях, приручил его, как котёнка, не видавшего нежности и ласки, заставил забыть обо всех, кроме себя. Обо всём, кроме так широко распахнутых лазурно-голубых глаз, словно парень вечно чем-то удивлён. Обо всём, кроме длинных музыкальных пальцев, которыми он постоянно хрустит, разминая. А может ему просто нравится звук щелчков и лёгкая боль, следующая за ними? Обо всём, кроме своих пухлых искусанных губ, из которых льются самые сладкие речи и самые мелодичные песни, что когда-либо доводилось слышать Белому Волку. Геральт влип. Капитально проигрался. И он с радостью признаёт это потрясающе-красивое поражение, отдавая второму игроку всего себя. Любовь — не то, что должно быть свойственно таким, как он. Не то, что учили его испытывать. Но бард ведёт его по лабиринту доселе невиданных эмоций и учит их принимать, а не отталкивать и бежать. И, наверное... Да нет, точно: Лютик и его боль единственное, от чего он не сбежит никогда. Разделит, заберёт, переймёт все страдания и навсегда останется в не нарочно выстроенном плену своих чувств.

***

Бард прижимается к огромному телу, покрытому шрамами, и, кажется, может рассказать про любой из них, почти на каждый найдётся баллада, написанная или по своим впечатлениям, или по рассказам ведьмака, которого под элем развозило на разговоры — он охотно отвечал на каждый вопрос хитрого менестреля, подливающего ему ещё алкоголя в кружку. Обвивая талию мужчины, Лютик касается губами места посередь грудной клетки и утыкается туда лбом. Ведьмак такой горячий, несмотря на нахождение в прохладе озера, а сердце бьётся в два раза медленнее, и бард считает глухо отдающиеся удары. Дойдя до двадцати двух, он снова поднимает глаза на хищно-жёлтые радужки, которые неотрывно за ним следят. И никогда, чёрт возьми, никогда его не отпустят. — Я... Я могу вымыть тебя? — лопочет Лютик, словно боясь отказа, которого ещё ни разу не получал. И Геральт хмурится, словно сам хотел это предложить, но размеренно кивает, гладя менестреля по спине. Мышцы перекатываются под бледной кожей, и наблюдать за этим — высшее благо. Чёртово искусство. Бард не замечает, как банные принадлежности снова оказываются в его руках, и он, словно под гипнозом, подносит уже намыленное мочало к сильной груди с выделяющимися шрамами. Рубцы, более светлые полосы, более тёмные, длиннее, короче, больше, сквозные, резанные, недавние, почти незаметные, но Лютик знает расположение каждого и может найти их наощупь или опознать ведьмака по ним. Седые волоски на груди покрываются достаточно плотной пеной, пока музыкант несколько раз проводит по торсу, обводя каждую мышцу, смывая каждую капельку крови. Он не оставит ни одного немытого участка. Обойдя Геральта, он начинает тереть спину. И, следя за тем, как белая густая пена стекает вниз, бард не боится признать — у него стоит почти до боли. Огромное тело — просто машина, готовая убивать, защищать, бороться до конца. И эта сила, скрытая под кожей, будоражит до глубины души. Не сдержавшись, Лютик прижимается губами к местечку между лопатками, и ведьмак прогибается в спине от неожиданности и нежности этой ласки. Но он быстро берёт себя в руки, позволяя парню продолжить омывать его. Бард стирает пену с губ и подбородка, принимаясь за руки. Мочало жестковатое, и даже Геральт иногда шипит, когда лыко цепляет только затянувшиеся раны, сдирая кровяную корку. Плечи с подмышечными впадинами, предплечья, ладони. Всё почти скрипит от чистоты. — Мне вымыть твои волосы? — едва ли не задыхаясь шепчет он, уводя мочалку от правого плеча вниз по заметным даже с такой горой мышц рёбрам, позвоночнику в небольшую ямку, ведущую ниже. И Геральт на грани с грубостью перехватывает его за запястье. Смотрит загнанно, тяжело дыша, однако подносит ладонь к губам и осторожно целует, чуть задевая колючим подбородком, на котором пора бы побрить слишком длинную щетину. — Не здесь, — тихо отвечает, заглаживая вину за резкость, — в следующем городе. Лютик послушно кивает, запоминая данное им обещание. Бережно откладывает его в самый дорогой уголок своей памяти, где хранился Он. Весь Геральт. Каждая интонация хмыкания, каждый шрам, каждая острота, каждый их момент. — Пойди, обсохни, пока солнечно, — мужчина пытается выдавить улыбку, — я поймаю нам ужин, когда выстираю рубаху и портки. И бард послушно кивает, передавая ведьмаку мыло с мочалом, и выходит из водяной прохлады. Оказывается, на солнце жарко, когда ты по пояс не находишься в ледяном озере, в котором плавает чёрт знает что. Присаживаясь на спальник, он устремляет взгляд на склонившегося к воде Белого Волка, судорожно оттирающего от одежды кровь и её едкий запах. Единственная мысль, которая посещает голову Лютика в этот момент: "Как же ты, блять, прекрасен".