Poète et Inazuma

      Сонные глаза моментально распахнулись. Тонкие руки отчаянно ухватились за бока гамака, сжимая резвящиеся сетки до побеления костяшек. Единственный источник света — маленькая свеча, плавно съехала со стола и упала на пол. Ошеломлённый и испуганный Син Цю внимательно наблюдал как осколки подсвечника катятся вниз по доскам, вместе с гамаком склоняясь к двери каюты. Едва пробудившийся мозг нещадно долго пытался вообразить картину и схватить происходящее, а сонный писатель заинтересованно наблюдал за тем, как огонь расходится по расплющенному воску, подминая под себя доски пола. В его янтарных глазах отражались яркие блики пламени и, снова шокировано заморгав, будто он наконец-то очнулся от гипноза, юноша материзовал небольшой шар воды и направил в сторону зародков пожара. Серый дым вертикальной полосой вознёсся вверх, вопреки всей каюте и вещам, что от каждого резкого движения улетали от внутренней стены к наружной. При одном особенно сильном толчке тело Син Цю перевесило хиленький спальный гамак и он с вскриком свалился на пол.       Изящная походка не спасала от инерции хода корабля: едва ли стоя на ногах, пробудившийся путешественник вышел в люди. На улице темно, хоть глаза выколи, устрашающая тьма ночи будоражила кровь, особенно когда под ногами — за метр-два, ещё более вязкая бездна, черной водой и безумными волнами гребущая под себя «Южный крест». Но, вопреки поздней ночи, моряки и не думали отдыхать, носясь вихрем по палубе, подобно пчёлам в улике. Из разных краёв корабля слышались выкрики и команды, шум бушующего моря и гал юнг мешался в отвратной какофонии. Земля под ногами все ещё шла ходом, а безобразные волны ни с того ни с сего враждовали судну. «Ни молнии, ни дождя, странно. Разве так должны выглядеть морские штормы?».       Крепко цепляясь за деревянную ограду, а после — что-то выпирающее из плоской стены, Син Цю, шатаясь словно лист на ветру, прошел к боканцам. Юноша медленно и глубоко вдохнул, концентрируя внимание до того, что ощущал каждую каплю солёной воды в воздухе. Замирая в дыхании и пространстве, он сердито хмурил брови, пытаясь ощутить энергетическую связь с глазом бога на подоле накидки. Сквозь прикрытые глаза он видел фантастическую нить, что голубым сиянием тянулась от побрякушки куда-то дальше, за поле зрения; перехватывая магические соединения ладонью, резким движением он поднял руку вверх, протягивая ее к темному морю. На кончиках пальцев начала ощутимо скапливаться вода — не смея прервать концентрацию, мечник отложил самодовольство на потом, аккуратно повторяя махинацию с второй рукой. Со стороны это выглядело, конечно, впечатлительно, будто парень с распростёртыми объятьями собирается прыгнуть за борт.       Когда лёгкие отчаянно потребовали воздуха, писатель стратегически размахнул руки по сторонам, рассыпая уже достаточно большое количество воды на морскую гладь. Вместе с этим растворилась и одна единая волна. Жадно глотая воздух, пыхтя носом и хватаясь за что-то шероховатое, Син Цю ощущал как подпрыгивает от очередных волн по другой край борта. Безнадежно осознавая, что результат не стоит усердий, ведь одна волна — смешно, по сравнению с штормом, книжник расстроено хватался взглядом за черные точки в пространстве, постепенно исчезающие с каждым необходимым вдохом. Внезапная тоска безутешно свалилась мерзким грузом на острые плечи мечника. Изъедающие изнутри мысли о том, как жалко и ничтожно это выглядело, изнуряли мозг. Следовало больше тренироваться, больше отдаваться искусству гидро магии, а не заниматься чтением книг. Печально опустошенный взгляд бродил по палубе, монотонно рассматривая одинаковых моряков. Ни глаза бога, ни каких-либо способностей в фехтовании или магии, но эти ребята всеми человеческими усилиями держат флот на плаву, они могут побороть безумные волны. А он — нет.       Довольно внезапно Син Цю обнаружил по-особенному выделяющуюся в серой массе, светлую макушку. Когда дыхание пришло в норму, юноша, фигурируя ярким обликом, спустился к такому же необычному художнику. Он, словно те самые творцы из эстетических романов, аккуратно макал кисть в маленькую чернильницу, что ездила туда-сюда от покачивания судна. Альбедо выглядел таким сосредоточенным, полностью погруженным в свое дело. И, насколько можно разглядеть его доску издалека, эскиз марины получался чудным. Изящные руки чувственно подхватывали кисть и с невозможной профессиональностью выводили линии морского пейзажа. Интересно, выглядит ли Син Цю со стороны так же увлекательно, когда пишет роман? Хватаясь одна за другую, мысли плелись в воодушевляющий венок, который наряжал сердце и душу. О Архонты! Возбужденный мечник унесся обратно в каюту, игнорируя все еще ходящий из стороны в сторону корабль. Даже когда его перо выпадало из рук, Син Цю безостановочно писал, пораженный вдохновением. Останавлиявась для правильной формулировки мысли, он все еще прибывал в «другом мире», не уделяя внимания ни нарочно бушующему морю, ни всходившему за горизонтом солнцу.       От спешной попытки ухватиться за душевный подъём, писателя прервал тихий стук в дверь. Словно вынырнув из-под воды, он оглянулся вокруг, смекая происходящее. В дверь каюты ещё раз постучали, уже чуть настойчивее. Раздражённый юноша уже готов было окрикнуть мешающего гада, но дверь вовремя отворилась, в щели демонстрируя знакомый облик. Охнув от неловкости, Син Цю смущённо пригласил гостя внутрь. — Здравствуй, Син Цю. Я видел как ты наблюдаешь за мной на палубе… — гидро мечник стыдливо покраснел кончиком носа, сжав ткань шорт, — тебе что-нибудь нужно? — Ах, нет-нет! Я просто наблюдал за тем, как Вы рисуете! — Парни, на момент, остолбенели, смакуя эту фразу по-разному удивлённо. Уголок губ Альбедо еле заметно пополз вверх, а Син Цю, напротив, искусал все губы от внезапного волнения. Как же у него, всего такого манерного и самоуверенного, получается так оплошать конкретно в самый неподходящий момент? — Тебе нравится наблюдать за тем как я рисую? — Не то что бы… — Юноша медленно вздохнул, да так, будто бы скрывать уже было нечего, — Ладно, да. Мел… то есть, Альбедо, Вы пишите картины просто потрясающе! А процесс создания выглядит так же восхитительно. Мне всегда было интересно взглянуть на то, как рождаются те шедевры, что скрашивают страницы «Легенда о Клинке». От взгляда Син Цю не ускользнуло замешательство собеседника и, кажется, та же неловкость, которую испытывал и он сам. — Я тоже был всегда заинтересован в том, как осуществляется написание любого литературного текста, в особенности твоих романов. Мне часто говорят, что я тот человек, который хорош во всём и сразу… — Как знакомо! — Забыв о всякой вежливости, писатель бестактно перебил Альбедо, — Ой, простите моё невежество, продолжайте. Их разговор почти сразу потерял всякое стеснение и неловкость, уступая место дружеской атмосфере и дискуссии двоих творческих людей. До момента, когда Кли слезливо попросила старшего брата доспать с ней оставшиеся несколько часов ночи…

***

      Второе пробуждение было таким же внезапным, как и первое, что было ночью. Только после того, как за «Юнь-Юнь, пять минуточек, клянусь…» последовал грубый толчок в плечо, мечник испугано подорвался, рукой роняя чернильницу на чистые бумаги. Резкое желание бурно проругаться ослабило чьё-то присутствие: как оказалось, за Син Цю был послан человек из экипажа, потому что все пассажиры уже сошли на пристань. Быстро хватая сумки и исписанные ночью бумаги, он шуганно выскочил из кабины. Наблюдая скорый закат, писатель вспоминал прошлую ночь и только сейчас осознал, что море убаюкало его прямо за столом, в следствии чего он проспал весь светлый день.       Инадзума встречала ярко-малиновым солнышком: морской запах пропитал остров Рито, но уступал место какому-то… то ли фруктовому, то ли травяному. Сердце пробрала приятная, холодная дрожь, как бывает всегда при познании чего-нибудь нового. Так же было и в детстве, когда впервые созидаешь величие пейзажей дальнего Ли Юэ, или же когда открываешь для себя дикий холод Драконьего хребта, ну или пробивающая все морозы и ветра, зелень Мондштата… Наблюдая красные листья клёнов на Рито, розовые силуэты гор где-то вдали, тяжело было определиться, ассоциируется Инадзума с багряной осенью, или же с нежной весной. Еще одну особенность материка Син Цю осознал после того, как неожиданно ощутил короткий разряд молнии где-то в носу после вдоха. Это было не больно, скорее даже щекотно, но весьма удивительно. Слабый ток обдавал обнаженные участки кожи, в особенности, голые ноги…       Вскоре из-за угла выглянул знакомый образ: Путешественник/ца как всегда лучезарно улыбался/лась друзьям, в то же время сверкая синяками под глазами и усталым взглядом очаровательных золотых глаз. Малышка Паймон, ничуть не изменившаяся с прошлой встречи, приветливо махала маленькой ручкой. Син Цю не сомневался, что отнедавна исчезнувшие ужасающие легенды о Инадзуме и прекрасная приветливость континента явлилась им благодаря стараниям общего друга. Как-то даже гордо стало дружить с таким влиятельным человеком и международным героем…

***

      Всё здание «Инспекции по делам чужеземцев» суетилось: где-то высокие мужчины переносили багаж, сурово прогоняя мешающих взглядом; где-то шумели незнакомые путешественники, грохая банками с закаткой и разной посудой. Скромно пробираясь к комнатке, что на втором этаже над большой залой, Син Цю размышлял как о предстоящих днях «отпуска», так и о минулых буднях с друзьями и семьёй. Невообразимое расстояние впервые разлучило их с отцом — этот факт, кстати, тешил и радовал. Вот она! Личная жизнь, свободный досуг и трата этого досуга на то, что нравится. Победоносные мысли способствовали глубокому вдоху, полного утешения и радости. Но спокойный выдох прогнали внезапные мысли о ещё одном близком человеке, что также остался за морским горизонтом.       Накручивая лампочку в пустой комнате, Син Цю пытался вспомнить свою; пытался ассоциировать стоявший там уют с вполне неплохой, но отчего-то чуждой комнаткой. К удивлению, в голову приходил только образ комнаты Чун Юня: она была маленькой, не во вкусе Син Цю, но до невозможности комфортной. Там они проводили больше всего времени, засыпая на одной кровати из-за усталости случайно, или же нарочно сбегая вечером из особняка семьи мечника. В тишине юношу снова постигла тоска и горечь разлуки, всё вдруг стало таким серым и грустным.       И даже фиолетовое ночное небо над Инадзумой казалось тускло-сиреневым, пока Син Цю уныло мечтал о воссоединении с возлюбленным. Ветром с ранее невиданных клёнов срывало красные листочки, они кружили в нежном, но слегка резком танце. Писатель схватил один такой листик, потирая рябь пальцами. Уже холодная черепица дома студила обнаженные ноги, из-за чего по спине гуляли неприятные мурашки. Син Цю поёжился и, поджимая к себе ноги, крепко обнял колени. Только вчера ночью его окрыляло вдохновение, а теперь он тоскливо наблюдает за уже ушедшим инадзумским закатом. Насколько правильно будет назвать это писательским блоком? Как можно скрыть это траурное состояние?       Время шло хаотично. Некоторые моменты, казалось, пролетали слишком незаметно — другие, наоборот, тянулись... Возникла странная ассоциация с тестом необычного блюда «данго», что подавали на маленьком банкете поздно вечером. Застолье было устроено в здании гостиницы, в том самом зале, что под комнатой Син Цю. Всё было выполнено в Инадзумском стиле, видно, попытка сблизить путешественников с местной культурой. Иностранная кухня ощущалась… Совсем по-другому. Так же, как и способ поедания. То есть, все пользовались палочками, но они были из другого материала. А то, как пришлось сидеть за столом… До сих пор ноги не отошли. В подтверждение горечным мыслям, согнутое колено заныло, а в онемевшие стопы начала поступать кровь. Син Цю зажмурился и прикусил губу, пытаясь лежать не дыша. За дверью комнаты смолк гам, только где-то вдали раздражающе плакали дети и бегали какие-то большелапые идиоты. И, все равно, шум не мешал вслушиваться в дыхание Инадзумских гор и жалящий током ветер.       Не спалось вовсе. Ни мыслей, ни желаний. Только ощущение пустоты там, где раньше искрились чувства. Ощущение противного холода и беспричинного страха, ужасающее одиночество. Будто бы в сердце проколупали отверстие и спина истекает остывшей кровью, а виски, вопреки предполагаемой кончине, невыносимо сильно пульсируют, когда самосжирающие думы царят всей округой. Даже как-то мерзко становится всем телом: дыхание сбивается, язык не умещается в челюсти, сердце бьется как-то неровно, а ногам нет покоя ни в одной возможной позе. И кровать неудобная, и атмосфера давящая, и воспоминания тяжелые. Ценил ли Син Цю когда-то возможность спать спокойно? Нет, ни в жизнь. Он романтизировал эти беспокойные ночи и бессонницу. Сейчас же безжалостно карает себя за подобные сравнения. Там, дома: где золотые песчаные деревья, где над землей восцаряются горы, где адепты день и ночь защищают народ — там было комфортно везде. И в слезливую ночь, и в радостный день. На той земле находился и самый близкий в мире человек. По нему сердце ныло безутешно и постоянно, писатель пытался детально вообразить облик Чун Юня, из-за чего голова болела лишь сильнее. Но, вот они: голубые волосы, светлые ресницы и кристально чистые глаза с удивительными хищными зрачками. Этот человек, весь такой светлый и пушистый, ассоциировался только лишь с Архонтом «облаков». Но отчего-то его изгнали с Селестии и он пал, вынужденный кровавым путем прорубывать дорогу в жизнь. Ох… как же чудно Юнь-Юнь выглядел после боя. Одно эстетическое удовольствие! Будто бы ангел потерял самообладание и наконец-то показал жалким смертным свою истинную мощь. Капельки пота стекают по его открытому лбу, когда он убирает мешающую челку назад… темные пятна крови контрастируют с бледно-розовыми щеками и белым верхом, который он часто сбрасывает в пылу битвы… Син Цю готов был умереть от тоски за одним его образом, умалчивая о совместных воспоминаниях, что терзали сердце подобно бешенным собакам. К голове подкрадывались беспричинные волнения, мол, а не болеет ли Чун Юнь, а не голодает ли, а не потерял ли он контроль над Ян? Тут-то мученик искусал все губы, искринне обращаясь к Мораксу с надежой и молитвой о благополучии «Инеевого солнца».       Не выдержав такой эмоциональной нагрузки в одиночестве, Син Цю взял не дочитанный роман и ухватился за строчки, как за воздух, углубляясь в «идеальную» жизнь персонажей книги.